«Митьки» и искусство постмодернистского протеста в России

Для ответа на этот вопрос необходимо вновь обратиться к теме алкоголя в «митьковском» творчестве, для которой характерна высокая метафорическая нагруженность. Примечательно, что Шагин, словно желая подчеркнуть «водную» природу болезни, отдельно упоминает водопроводчиков как представителей профессии, особо располагающей к алкоголизму. Но какова реальная связь между системами водоснабжения и пьянством? В своем вступительном очерке, написанном для состоявшейся в 1997 году — впервые после пройденной художниками реабилитации — московской выставки «Митьков» (преднамеренная ирония: спонсором выступил бренд водки «Кремлевская»), культуролог Владимир Якимович описывает мифологизированные культурные различия между Москвой и Санкт-Петербургом в вопросах пьянства; в частности, привлекательность спиртного для некоторых пьяниц объясняется символической важностью жидкой, текучей природы алкоголя[222]. Якимович развивает эту причудливую метафору, подчеркивая литературную подоплеку петербургского пьянства. Употребление спиртного в социальном контексте «города-героя» изображается как некий экспромт, обращенный к таким же инакомыслящим товарищам, как практика импровизированного обращения, рождающего непредсказуемые литературные импульсы. С этой точки зрения речь и питье — процессы, осуществляемые через ротовую полость в противоположных направлениях, — предстают родственными или взаимосвязанными. Продолжая культурологические рассуждения Якимовича, можно обозначить ленинградскую/петербургскую форму алкоголизма как вариацию описанного Бахтиным сатирического раблезианского образа — «разинутого рта или поглощающего чрева», переваривающего мертвые культурные артефакты ради последующего их обновления или перерождения в смеховой форме[223].

Как мы могли убедиться из предшествующих глав настоящего исследования, специфический «митьковский» юмор во многом восходит к парадоксальной бахтинской концепции смеха — жестокого и вместе с тем спасительного. Из очерка же Якимовича особенно ясно видно, что «митьковское» понимание пьянства во многом обусловлено еще и неснимаемым диалектическим напряжением между женским и мужским, высоким и низким, человеческим и животным; напряжение это выступает своеобразным творческим мотором. Вспоминая о роли алкоголя в своей жизни, Шагин описывает ситуации непринужденного общения. Так, в 1975 году он подружился с новым супругом своей матери, «молодым гениальным фотографом» Борисом Смеловым. «Мы стали вместе выпивать на съемках, иногда вместе спали на скамейках или чердаках. Стал участвовать на выставках неофициальных художников — было очень весело, выпивали, читали стихи»[224]. Для петербургского интеллигента, говорит Якимович, алкоголизм становится способом вернуться в амниотический мешок, припасть к животворному источнику природы. Можно также заметить, что связь между непостоянной текучестью и избыточной словоохотливостью отражается в пристрастии «Митьков» к сленговым выражениям, например «бормотуха» (то есть крепленое вино, обычно низкого качества), в которых потребление алкоголя уподобляется акту говорения. В слове «бормотуха» проводится остроумная параллель между человеком, который бормочет в нетрезвом состоянии, и самим напитком, который «бормочет» при брожении. У «митьков» принято пить непосредственно «из горла», что подчеркивает незавершенную, «текучую» сущность любого диалога, а также тот факт, что речевое общение и потребление алкоголя осуществляются при помощи одного и того же органа:

Все эти трое митьков принесли по бутылке бормотухи, каждый достоин равной доли, но каждый рассчитывает на большее. Исходя из этого, они единодушны в решении пить не из стаканов, а из горла — ведь каждый надеется, что его глоток — больше. Митьки садятся за стол, готовясь к длительному и вдумчивому разговору, должному двинуть вперед митьковскую культуру (Шинкарев, «Митьки»)[225].

В интервью 2002 года Шагин имплицитно признал «водный» подтекст «митьковской» субкультуры: «<…> я люблю воду во всех ее проявлениях. За счет чего мне Питер и мил — там очень много воды. И каждый год, когда открывается навигация, я катаюсь на катере по Неве и заливу. С воды по-другому смотришь на город и на жизнь в принципе»[226]. Правда, здесь не проводится очевидной связи между любовью к воде и алкоголизмом, однако сам образ Петербурга как «водяной музы», некоей немыслимой урбанистической нереиды уже достаточно красноречив.