Мои воспоминания (в 3-х томах)

   Я был приглашен читать в красноармейском клубе в Кремле, в клуб имени Свердлова. В Николаевском дворце, в бывших покоях великой княгини Елизаветы Феодоровны, за чудными зеркальными окнами, из которых вид на Замоскворечье, слонялись по паркетным полам, в шелковых креслах полулежали в папахах и шинелях красноармейские студийцы. Работа была неблагодарная. Слушателей моих гоняли на работу, на дежурства, в караулы, а то и вовсе угоняли на фронт. Состав слушателей всегда был другой, никакого курса вести нельзя было, ни одного даже стихотворения разучить. Это было вечное переначинание. Наконец сами руководители признали невозможность положения и пригласили преподавателей на совещание для выработки программы и упорядочения занятий. Такие маленькие "генуэзские конференции" по всем ведомствам не прекращались (по крайней мере в той области, с которой я приходил в соприкосновение), но результаты бывали не плодотворнее большой. На это совещание пришел помощник Мейерхольда, как тогда говорили, его правая рука. Это был некий Басалыга, когда-то помощник режиссера в Малом театре. Вот обмен мнений во время заседания, который мне запомнился. Один из преподавателей говорит, что надо завести класс выправления речи: нельзя же терпеть на сцене смешение говоров, -- люди со всех концов России. Басалыга возражает:

   -- Выправлять речь? Для чего? Что ж такое, что всевозможные акценты? В России много народностей, все народности должны быть представлены в искусстве. Акцент? Луначарский говорит с акцентом, это не мешает ему быть прекрасным оратором.

   Заходит речь о репетициях.

   -- Репетиции? Зачем репетиции? Совсем не нужно, это препятствует свободному развитию коллективной личности, это тормозит свободное творчество.

   -- Да как же пьесы ставить без репетиций?

   -- Пьесы? Для чего пьесы?

   -- Так что же ставить?

   -- Да не ставить. А придут, посидят, расскажут друг другу свои переживания в октябрьские дни, пропоют три раза "Интернационал" и разойдутся. И у всех будет легко и тепло на душе.

   Позволительно спросить этих "людей театра", что же остается от театра? И не верно разве, что самый принцип, которым они хотят заставить жить свой "коммунистический театр", есть принцип смерти?..

   На первой моей лекции в клубе Свердлова я увидал человека в числе моих слушателей, который слушал с совершенно каменным лицом. Он был в штатском, и потому я сейчас же признал в нем какое-нибудь "начальство". Это оказался заведующий клубом, важный коммунист Красиков. Он дважды был комиссаром юстиции (только подумайте: "justitia" по-латыни -- "справедливость", министр справедливости у большевиков!), после он был председателем трибунала и комиссии по отделению церкви от государства. Несмотря на каменное его лицо, я все же видел, что урок мой ему нравится. После лекции он подошел познакомиться и повел меня в здание судебных установлений посмотреть большой зал, этот дивный круглый Екатерининский зал. Там в тот вечер читал лекцию Стеклов; аудитория в папахах скучала и курила... И были правы, скучая: я ничего никогда более тягучего в смысле лекторства не слыхал...

   Когда я уходил, раздались по коридору за мной шаги: Красиков догонял меня, пошел со мной и стал излагать свои впечатления по поводу моей лекции, а еще больше свои пожелания:

   -- Вот когда вы говорите об ударении, это очень хорошо, очень нужно для всякого оратора; но желательно было бы, чтобы вы подбирали примеры более соответствующие, знаете, такие, с протестом, такие, знаете... Ну, одним словом, революционные. Ведь это для них ближе, это им родное, тут он себя найдет... Ведь таких примеров вы сколько угодно подберете у того же Пушкина...

   Он долго говорил на эту тему, на тему того, что интересует красноармейского студийца. Однако при дальнейшей моей работе я убедился, что главари очень ошибаются относительно литературных настроений своих питомцев. Были, конечно, такие, которые в азарт приходили, декламируя:

   Сожжем Рафаэля,

   Разрушим музеи,

   Растопчем искусства цветы.

   Но большинство было настроено благодушно. И знаете, что имело наибольший успех? Маленькое стихотворение Тютчева "Гроза в дороге". Выписываю его для тех, кто его не помнит:

   Неохотно и несмело

   Солнце смотрит на поля.

   Чу! За тучей прогремело.

   Принахмурилась земля.

   Ветра теплого порывы,

   Дальний гром и дождь порой...

   Зеленеющие нивы

   Зеленее под грозой.

   Вот пробилась из-за тучи

   Синей молнии струя:

   Пламень, беглый и летучий,

   Окаймил ее края.

   Чаще капли дождевые,

   Вихрем пыль летит с полей,

   И раскаты громовые

   Все сердитей и смелей.

   Солнце раз еще взглянуло

   Исподлобья на поля,

   И в сиянье потонула

   Вся смятенная земля.

   Вот что больше всего нравилось этим детям земли, что в папахах и шинелях слонялись по залам Николаевского дворца...

   Красиков, разговаривая со мной, провожал меня все дальше; я жил в Шереметевском переулке, он проводил меня до самых моих ворот. Заинтересовался предстоявшим в театре Зона нашим ритмическим представлением. На программе между прочим стоял моего сочинения "Ритмический марш". Я сказал, что, к сожалению, не могу так его поставить, как бы хотел.

   -- Почему?