Момент Макиавелли. Политическая мысль Флоренции и атлантическая республиканская традиция

Когда мы говорим, что, если бы Нечто случилось, нам было бы спокойнее, мы можем или должны были бы иметь в виду лишь то, что нам было бы спокойнее, чем теперь. Но и в этом мы нередко обманываемся, ведь новые Приобретения влекут за собой новые Потребности, а воображаемые Потребности так же настойчивы, как и подлинные. Поэтому Желания иссякают лишь вместе с Жизнью, и только Смерть способна умерить эти Аппетиты1156.

Впрочем, идеал гражданской добродетели не уходит в прошлое. Хотя мы узнаем, что служить общему благу – само по себе страсть и что страсти называют благими, если они служат обществу, и дурными – если нет, с не меньшей ясностью утверждается:

Едва ли есть другая Страсть, которую можно назвать подлинно похвальной, когда ее средоточием является Общество и когда она делает его своим Объектом. Честолюбие, Алчность, Мстительность во многом становятся Добродетелями, когда направлены на общее Благополучие. Знаю, что Люди крайне редко и с большим трудом способны отделить свои Страсти от собственной Личности и Интересов, но такие Люди, безусловно, были. Таковы были Брут, Катон, Регул, Тимолеонт, Дион и Эпаминонд, равно как и многие другие древние Греки и Римляне; и надеюсь, что в Англии такие еще найдутся. Хотя и об общественных Делах люди размышляют с оглядкой на собственную Выгоду, все же, если они более думают об Обществе или о том, чтобы быть полезными Обществу, их по праву можно назвать добродетельными и достойными1157.

Здесь говорится о virtù как ее понимал Макиавелли, в том смысле, что гражданская мораль не всегда согласуется с человеческой, но тем не менее это подлинная классическая добродетель. Страсти предстают стремлениями к личным и частным благам – трактовка, знакомая нам по аристотелевской традиции в политике и этике; добродетель – страсть, которой присуще стремление к общественному благу и с которой страсти менее значительные могут соперничать, но которая при этом способна преобразовать их. А коррупция есть неудачная попытка трансформировать страсти или ее последствия. «Публика» (The Publick, res publica) в какой-то мере соответствует модели идеального правления в будущей политической теории Юма: средством или механизмом, направленным на то, чтобы побудить людей обдумывать долгосрочную, а не краткосрочную, перспективу, отождествлять свои личные интересы с общим благом, воздвигнуть здание разума и добродетели на фундаменте страсти. Однако, кроме того, оно гораздо менее двусмысленным образом, чем у Юма, выступает и как средство вывести людей из пещеры на солнечный свет, из области фантазии в область реальности. И герои древних политий не просто сформировались под воздействием этого механизма социализации; их добродетель была активной и подлинной, и ее можно назвать главным способом поддержания добродетели в других. Помимо нравственного примера добродетельного героя, перечисляются и другие средства предотвращения коррупции – и поразительно, насколько они созвучны античной и гуманистической традиции. Есть народ в качестве guardia della libertà; хотя в силу ограниченности своего опыта общественной жизни он склонен обманываться, доверяясь звучанию слов и несуществующим предметам, то обстоятельство, что народ сам не ищет власти, говорит о его незаинтересованности в том, чтобы плодить фантазии, развращающие других, а значит, можно надеяться, что со временем он поймет свое заблуждение1158. В свободном обществе, где опасность обмана в любом случае меньше, даже фантазии народа могут послужить на благо общества, ведь,