Момент Макиавелли. Политическая мысль Флоренции и атлантическая республиканская традиция

Однако в Британии идеологическая кампания Болингброка при жизни автора не имела успеха. Дворяне из глубинки не оказались безнадежными должниками; никто вслед за Уолполом не захватил в свои руки монополию на власть и патронаж; войны середины столетия велись большей частью на материковых территориях и не вызывали протеста против финансирования боевых действий, как в случае, который повлек за собой отстранение от власти Годольфина и Мальборо. И, в конце концов, было достаточно очевидно, что партии «двора» и «страны» находятся в отношениях симбиоза, а не противостоят друг другу, поэтому многое говорило в пользу тезиса, согласно которому конституция представляла собой парламентскую монархию, а не баланс и разделение властей. В подобной ситуации политические теоретики получали возможность пересмотреть отношения между короной и парламентом, историки – между доходами от земли и торговли, философы – между разумом и страстью, и все разновидности такой переоценки мы обнаруживаем в произведениях наиболее выдающихся мыслителей, анализировавших британскую политику около 1750 года. «О духе законов» (De l’Esprit des Lois,) Монтескьё, несмотря на его рассуждения о разделении властей, можно считать несколько более «виговским» сочинением, нежели «Персидские письма»; а в двадцать седьмой главе XIX книги содержится удивительное исследование свободного государства – явно Британии, – представленное в близких нам терминах.

Монтескьё предупреждает, что в своем анализе будет исходить из mœurs и manières1203 в их отношении к закону, а не из les principes de sa constitution1204,1205; важно, чтобы законодательная и исполнительная власти существовали раздельно и оставались visibles1206, поскольку ничем не стесненные человеческие страсти, ненависть, зависть и честолюбие смогут равно беспрепятственно завладеть одной или другой ветвью1207. Так как в распоряжении исполнительной власти находятся все должностные посты, она всегда внушает скорее надежду, чем страх; те, кто не занимает должностей, надеются к ним вернуться, а те, кто занимает, хотя, вероятно, и боятся их потерять, но знают, что и в этом случае у них есть надежда вновь занять свой пост так же, как они его получили. Проблема нововведений, о которой говорит Макиавелли (те, кто недоволен инновациями, реагируют на них активнее, чем те, кому они по вкусу) таким образом оказалась отчасти решена, а исполнительная власть напоминает principe naturale, положение которого среди его подданных по природе прочнее, чем у principe nuovo, обреченного им противоречить. Однако не приходится сомневаться, что таким правлением движет прежде всего страсть, а не обычай, как у Макиавелли1208; caprices и fantaisies1209 часто побуждают людей метаться между двумя страстно ненавидящими друг друга партиями (властвующей партией и оппозицией), на которые разделяется общество; в отношениях между составляющими их отдельными людьми трудно отыскать преданность или принципы, а монарху нередко приходится подвергать опале своих друзей и возвышать врагов1210. Впрочем, поскольку страсти свободны, amour propre (употребляя выражение Руссо, которое Монтескьё не использует) не станет разлагающей. Здесь вновь проявляется страх, и в данном случае страх иррациональный; из‐за того что монополия патронажа находится в руках исполнительной власти, люди живут в постоянном ужасе, сами не зная перед чем, а лидеры оппозиции Короне лишь стремятся умножать эти ужасы, не раскрывая своих собственных мотивов1211. Однако это здоровое чувство; Монтескьё занимает промежуточную позицию между «Катоном», цитирующим слова Макиавелли о том, что страхи народа, который не доверяет своему правительству, не знают границ, и Бёрком, говорящим об американцах, что «в любом резком запахе им чудится дыхание тирании»1212. Поскольку они боятся угрожающих их свободе несуществующих опасностей, реальную опасность они распознают еще до ее приближения1213 (ожидать, пока жизнь докажет оправданность их опасений, означает непоправимо опоздать), а выборные представители законодательной власти, настроенные спокойнее, чем народ, и пользующиеся его доверием1214, будут успокаивать его страхи перед несуществующими угрозами и предупреждать возникновение реальных опасностей – роль, следует отметить, доступная лишь немногим.