Момент Макиавелли. Политическая мысль Флоренции и атлантическая республиканская традиция

То, что Болингброк в своей идеологии и риторике оказался вынужден сделать ставку на одну лишь концепцию добродетели, имело последствия, которые, вероятно, не до конца осознают современные исследователи его мысли. Отмечая его явное расхождение с Локком, – в отличие от последнего, он полагал, что обществу от природы присущи власть и порядок, что добродетельный государь или аристократия могут отечески управлять людьми более низкого звания и что «великая цепь бытия» представляла собой структуру, упорядочивающую мир деиста, – они пришли к выводу, что он в конечном счете поддерживал власть земельных джентри в обществе, организованном в соответствии с естественной иерархией, и ностальгировал по прежней социальной и философской атмосфере эпохи Елизаветы или Якова1201. Однако, как мы неоднократно убеждались, идеал добродетели был политическим, а полис, который строился на vita activa и базировался на равенстве, невозможно полностью свести к иерархии. Разумеется, в его состав входила элита, наделенная мудростью и опытом, досугом и собственностью, элита, которой надлежало указывать путь своей добродетелью и в этом смысле править; ее власть над не принадлежащими к элите гражданами можно назвать и естественной, и отеческой, подобно тому как римский сенат называли patres conscripti. Впрочем, Гвиччардини, наиболее аристократически мыслящий флорентийский республиканский теоретик, ясно дал понять, что немногим нужны многие, которые спасли бы их от коррупции: когда многие признавали немногих своими природными руководителями, они не утрачивали способности к критическому суждению или деятельной гражданской жизни. И руководство, и уважение были активными добродетелями; добродетель же в более абстрактном и формальном смысле означала отношение между двумя формами участия в гражданской жизни, и если Болингброк в самом деле испытывал ностальгию, предметом ее, скорее всего, являлась открытая и беспокойная обстановка, обусловленная политикой партии «страны» в правление королевы Анны, в отличие от застывшей олигархии эпохи Георга II. Мы вернемся к этой теме, рассматривая проблемы уважения и равенства в революционной Америке, где Болингброка считали вторым Макиавелли, авторитет которого как философа морали и политики заслонял его неоднозначность.

IV

В «моменте Макиавелли» XVIII века, как и XVI-го, гражданская добродетель противостояла коррупции и видела в ней хаос инстинктов, который вел к зависимости и утрате личностной автономии и процветал в мире скорых и иррациональных изменений. Однако для мыслителей XVI века символом силы, мешавшей управлять этими инстинктами при быстром беге секулярного времени, служила fortuna, понятие, по сути выражающее неадекватность классической эпистемологии. Наоборот, теоретики XVIII столетия могли определять коррупцию и иррациональность в гораздо более точных, материальных и динамичных категориях, хотя последним все еще недоставало этического содержания в том смысле, что история, которой они придавали конкретность, продолжала двигаться в противоположную от добродетели сторону. Идеология, которую можно назвать идеологией партии «страны», исходила из представления о недвижимом имуществе и этике гражданской жизни, в которой личность знала и любила себя в своем отношении к patria, res publica или общему благу, но находилась под постоянной угрозой со стороны коррупции, действовавшей через частные интересы и ложное сознание. Для спасения личности требовался идеал добродетели, достигавший временами невероятных стоических высот нравственной свободы и основанный на поддержании имущественной независимости, которую трудно сохранять в условиях построенной на спекуляции экономики; для спасения политии было необходимо представить британскую систему как классическое равновесие независимых, но действующих согласованно элементов или властей, поддерживать которое означало консолидировать добродетель, но которое в конечном счете могло существовать лишь при наличии индивидуальной добродетели. Этика этой идеологии сводилась к идеалу полностью самодостаточной личности, и поэтому с ее точки зрения ужасно легко считать коррупцию неискоренимой только лишь человеческими средствами; а поскольку ее экономическая теория полагала основанием этой личности форму собственности, которую принято относить к докоммерческому прошлому, она, как правило, рассматривала историю как движение, уводящее от ценностей, вернуть которые способны лишь героические, а не социальные поступки. Впрочем, хотя в эту идеологию все больше входил меланхолический пессимизм, в ее распоряжении находились все богатства сложного и тщательно проработанного словаря гражданского гуманизма, позволявшего развивать науку и социологию добродетели. Как следствие, в общественном дискурсе доминировали парадигмы именно этой идеологии.