Момент Макиавелли. Политическая мысль Флоренции и атлантическая республиканская традиция

Эрнест Тьювсон, автор блестящей работы о милленаристских взглядах в Америке, не согласен, что эти строки следует считать подлинно милленаристскими: нет достаточных оснований полагать, что пятому акту драмы будут присущи черты истинного Тысячелетнего Царства; он видит в них лишь типичное для позднего Ренессанса представление об угасании и возрождении искусств, выраженное языком Книги пророка Даниила1253. Но translatio studii, как и translatio imperii, зависит от перемещения virtus (что дает понять и сам Беркли), а мы привыкли, что добродетель требует апокалиптического контекста благодати, действующей в истории, если сама не заменяет его. Сам Тьювсон показал, насколько истинное Тысячелетнее Царство, правление Христа среди праведников, стало отождествляться с будущей утопией1254, когда благодаря прогрессу и Провидению человеческие способности достигнут совершенства. Едва ли можно сомневаться, что в «пятом акте» Беркли иногда усматривали «Пятую Монархию», тем более что Тьювсон убедительно продемонстрировал существование американской апокалиптики. В этом контексте translatio imperii, благодаря которому движущаяся в западном направлении мировая история должна завершиться в Америке, стал одним из способов приписать имперской республике именно ту милленаристско-утопическую роль, о которой он говорит.

У национальной апокалиптики, начало которой положили протестанты Елизаветинской эпохи, имелся американский вариант, сохранившийся на местной почве и не переживший того глубокого упадка, какому подверглось это направление мысли в Англии после Реставрации. Изначальному завету Новой Англии с Богом легко приписать определенную роль в борьбе с Антихристом, и она никоим образом не преуменьшалась в постоянных обличительных проповедях, осуждавших наследников завета за то, что те отпали от него. Народ завета, избранный Богом, мог много раз отрекаться, и история его борьбы с врагом рода человеческого становилась историей его отступничества и возрождения. Однако мы уже видели, с какой готовностью представители поздней пуританской и даже деистической мысли отождествляли республику, где нет духовенства, а религия являлась частью гражданской жизни, управляемой собранием граждан, со священством всех верующих и главенством святых, которое должно было наступить в Тысячелетнем Царстве. И чем больше Тысячелетнее Царство превращалось в утопию, а царствование святых – в совершенствование человеческих способностей, тем легче оказалось поставить знак равенства между республикой и «Пятой Монархией», которой первая всегда старалась уподобляться. Совершенствование же человеческих способностей рассматривалось как промыслительно направляемый прогресс, а не как нежданное апокалиптическое вмешательство благодати. Оно представляло собой секулярное и историческое явление, вполне способное развиваться в рамках замкнутого цикла истории, движущейся на запад. Поэтому апокалиптически-утопическую роль Америки нередко видели в поддержании религиозной свободы – вигской терпимости, переходящей в священную республику, – и частью структуры готической свободы и добродетели, которая сохраняется в «движении на запад» вплоть до «завершения» «драмы» после того, как коррупция и порча нравов уничтожила религиозную свободу в Старом Свете.