Момент Макиавелли. Политическая мысль Флоренции и атлантическая республиканская традиция

Однако, кроме того, теоретики, размышлявшие над политической ситуацией в колониях, сознавали, что в новом обществе трудно создать подобие древней аристократии и что поместное дворянство едва ли будет процветать среди первопоселенцев (хотя в Гудзонской долине можно найти примеры, опровергающие это утверждение). Конституции в духе Харрингтона, которые Локк, Пенн и другие создали для Северной и Южной Каролины, Нью-Джерси и Пенсильвании, оказались несостоятельными1259, и, если в колониальных условиях нельзя было создать независимую аристократию, предлагать усиленную институционально вторую палату означало учредить зависимую олигархию, назначенную правителем и обладающую той шаткой властью, какую он согласен ей предоставить, подобно «другой» палате лордов (Other House) 1657–1659 годов при Кромвеле. Согласно республиканской традиции в интерпретации Макиавелли и Харрингтона, колонии и провинции действительно должны управляться не занимающими прочного положения представителями олигархии, зависимыми от контролирующей их власти1260; как и dominio в Италии, они не являлись полноценной частью города и системы его законов, но, когда колония начинала позиционировать себя как республику или обособленное справедливое общество – а этой важнейшей перемене в восприятии во многом способствовало усвоение классической риторики, – подобная олигархия представлялась по сути коррумпированной, и, кроме того, учитывая, что ее практически невозможно было отличить от совета при правителе, она нарушала принцип разделения властей.

Таким образом, политическая обстановка в колониях пусть непоследовательно, но настойчиво свидетельствовала в пользу отказа от наследной аристократии, потому что та способствует не добродетели, а порче нравов, – Англия не знала таких тенденций со времен радикальных республиканских движений. И в эпоху (начальной точкой которой можно считать памфлет Томаса Пейна «Здравый смысл»), когда американцы решили разорвать с британской конституционной структурой, наличие в последней наследного пэрства побудило их к тому, чтобы – как они могли прочитать в «Письмах Катона» – отвергнуть смешанную парламентскую монархию как основанную на коррупции. Отказаться от парламентской монархии означало для их еще вполне английского сознания обратиться к идущей от Харрингтона традиции, в которой английская политическая история представала движением к республиканскому финалу. Однако Харрингтон, как и остальные классики республиканской теории, недвусмысленно утверждал, что альтернативой наследной, закрепившейся или искусственной аристократии является аристократия природная – элита, состоящая из людей, которые от природы превосходят других талантами. Впрочем, кроме того, они обладали случайными материальными преимуществами, такими как наличие собственности, досуга и образования, и потому оказались наделены теми свойствами мышления, которые, согласно классической теории, необходимы группе немногих. Предполагалось, что природа обеспечивает приток подобных людей, а доводом против искусственно назначенной аристократии отчасти служило то обстоятельство, что многие естественным образом распознавали подлинную элиту. Демократия могла создать аристократию согласно своим собственным критериям, и необходимость законодательно предопределять его выбор отсутствовала; стремясь демократизировать политию, обычно обращались к теории уважения или почтительного отношения.

В большинстве американских колоний патрицианская элита – которую действительно отличал заметно более высокий уровень материальной обеспеченности и культуры – была готова выступить в роли природной аристократии. В литературе колониальной Виргинии можно обнаружить особенно интересные примеры идеализации отношений между очевидными лидерами общества и почтительными, но далекими от слепой доверчивости йоменами1261. Это лишний раз показывает, что взаимное уважение служило чертой республиканского устройства, а не иерархии. В идеальной Виргинии многие – белые мелкие собственники – не проявляют особенной политической активности, но назвать их бездеятельными нельзя; у них есть свои суждения и свои полномочия. Единственная иерархическая особенность состояла в том, что от них не ждали выполнения одинаковой роли с немногими, но им, как и немногим, присуща их особенная добродетель; кроме того, существует высшая добродетель, в силу которой немногие и многие уважают добродетели друг друга. Многие не считают выше своего достоинства относиться со своего рода уважением к суждениям немногих, даже когда убеждены в наивности их конкретного воплощения; в этой точке уважение и добродетель почти совпадают.