Момент Макиавелли. Политическая мысль Флоренции и атлантическая республиканская традиция

В этом отношении полемика между федералистами и республиканцами поразительно напоминает спор между «двором» и «страной» за столетие до этого. Сторонники Джефферсона прибегали к риторике партии «страны» и делали это сознательно, однако в отношении Гамильтона нельзя с такой же уверенностью сказать, что он намеренно повторял доводы Дефо или приверженцев Уолпола, язык которых не получил полноценного развития в Британии и оказался плохо приспособлен к американской обстановке. Впрочем, анализ идей Гамильтона на фоне республиканского гуманизма, проведенный Джеральдом Стуржем, не оставляет сомнений, что он считал себя «современным вигом» в ситуации неомакиавеллиевского контраста между добродетельной древностью и коммерческой современностью. Мы уже цитировали его фразу: «Катон был тори, Цезарь – вигом своего времени. <…> Первый погиб вместе с республикой, второй уничтожил ее»1288. Интонация здесь явно свидетельствует – предпочтение отдается не достоинству, а успеху, не добродетели, а virtù, и именно такого рода высказывания убедили Джефферсона, что Гамильтон восхищался Цезарем и стремился подражать ему. Но когда Гамильтон увидел в Аароне Бёрре угрозу собственной роли, он уничижительно назвал Бёрра «Цезарем в зародыше»1289 и Катилиной – фигурой, в республиканской демонологии на градус более одиозной, чем Цезарь. Бёрр был для Гамильтона тем, чем сам Гамильтон был для Джефферсона, и даже слова о Катоне и Цезаре оказались призваны предостеречь от амбиций Бёрра. Интересно отметить, что сходство Бёрра прежде всего с Катилиной, а не с Цезарем объяснялось тем, что в его амбициях отсутствовала «любовь к славе»1290 – то, чем являлось virtus в самом что ни на есть классическом смысле слова. Поэтому отношение Гамильтона к Цезарю пронизано моральной неоднозначностью в духе Макиавелли. Сам же Макиавелли видел в Цезаре крайне отталкивающую фигуру и никак не героя. Что имел в виду Гамильтон, помогает понять употребление им слов «тори» и «виг». Они отсылают не к современному ему контексту, а к Августинской эпохе; imperator Цезарь может быть «вигом» лишь при королеве Анне, когда виги представляли собой партию войны, Мальборо и финансовых интересов. Триумф Цезаря над Катоном – это победа коммерции над добродетелью, империи над республикой. Именно благодаря этой исторической роли Цезарь превращается в архетип неоднозначной virtù.

Далее Стурж показывает1291, что, по мнению Гамильтона, Америка неизбежно должна стать торговой и военной империей, на фоне которой фигура Цезаря как раз выглядела бы уместно, но в которой его роль должны играть «современные вигские» правительственные структуры, иначе она достанется таким демагогам, как Бёрр. Вся аргументация построена на превосходстве коммерции над бережливостью, империи над добродетелью; можно сказать, что Гамильтон добавил четвертый термин к триадам Монтескьё, заявляя, что если принцип республик – добродетель, то принцип империй – интерес, поэтому неклассическая теория федерализма необходима, если республика хочет стать еще и империей. Ему, уроженцу Вест-Индии, превратившемуся в жителя Нью-Йорка, Америка представлялась производственной и коммерческой экономической системой, ведущей торговлю через Атлантический океан и конкурирующей с другими торговыми обществами. Себя же Гамильтон относил к выдающимся теоретикам специализации, утверждая – в традициях Флетчера из Солтауна, – что по мере того, как общества становились все более коммерческими, они оказывались все более способны платить солдатам и морякам, чтобы обезопасить и расширить свою торговлю. Именно за счет этого процесса специализации – а не благодаря инвестициям в духе теории Гобсона-Ленина1292 – конкуренция в сфере торговли превратилась в борьбу за власть, империю и выживание, ведь военной мощи, необходимой для расширения торговли, еще следовало добиться. Коммерция и специализация лежали в основе динамичной virtù. Правление теперь должно было стать двигателем защиты и расширения внешнего влияния, а в том, что касается внутренних отношений между гражданами, где его правомерными и необходимыми целями являлись свобода и справедливость, оно уже не могло строиться на предполагаемой добродетели каждого гражданина, потому что,

когда богатство умножается и сосредоточивается в нескольких руках, когда в обществе доминирует роскошь, на добродетель все чаще будут смотреть как на изящное приложение к богатству, и положение вещей станет удаляться от республиканского стандарта. Такова подлинная склонность человеческой природы. <…> Это общая беда, ожидающая нашу конституцию, равно как и все прочие1293.