Момент Макиавелли. Политическая мысль Флоренции и атлантическая республиканская традиция

Впрочем, прослеживая влияние сформировавшегося под воздействием Макиавелли республиканского принципа активной добродетели, мы пришли к разговору о тех формах сознания, в которых взаимное уважение не было пассивным, а республика не являлась иерархией. Мы привыкли думать, что добродетель действует в среде соразмерно равных граждан, а республика выходит за пределы своего мира благодаря virtù. В традиции, восходящей к Полибию и Макиавелли, республике не просто приписывалась естественная ограниченность, и предписание не расширять небольшую территорию не следует толковать превратно. В силу этой неизбежной ограниченности перед республикой стояла дилемма: она не могла избежать ни расширения, ни коррупции, которая должна за ним последовать. Американская республика с самого начала предлагала новое решение древней проблемы; концепции, на которых строилось это решение, одновременно являлись кардинально новыми и служили переосмыслением старых теорий. Кроме того, мы привыкли думать о наличии в британской мысли альтернативной идеологии «двора», подчеркивавшей, что людьми руководят выгода и страсть, что фракции и партии скорее необходимы, чем незаконны, и что правление должна осуществлять суверенная власть. В конечном счете последняя не подлежит контролю, но внутри этой власти возможно внутреннее разделение на уравновешивающие друг друга силы, управлявшие людьми отчасти с опорой на непосредственную власть, отчасти за счет воздействия на их страсти и отчасти потому, что они перенаправляли эти страсти в русло заботы об общем благе. Теперь вполне очевидно, что ключевые черты этой идеологии возрождаются в федералистской мысли именно тогда, когда она отходит от добродетели и делает шаг в сторону признания интересов.

Между двумя идеологиями существуют, однако, значительные и явные различия. «Придворная» теория связывает суверенную власть с парламентской монархией, которая достигает равновесия благодаря разграничению исполнительной и законодательной властей, но сохраняет целостность благодаря влиянию первой на последнюю. В то же время федералистская теория утверждает, что суверенная власть принадлежит народу через его представителей, и придерживается строгого разделения властей скорее в республиканском духе, чем просто в духе идеологии «страны». Мы снова сталкиваемся с тем, что республиканская риторика полностью отвечала целям федералистов, а то, насколько мало места в ней отводилось добродетели, могло быть скрыто как от говорящих, так и от публики. Если «придворная» теория взывала к истории, в которой имеются одни лишь прагматические расчеты и нет никаких фундаментальных принципов, федералисты могли претендовать и претендовали на то, что основывают республику во внеисторический и законодательный момент – момент occasione1282, – в котором заново утверждаются принципы природы, в том числе равновесие и даже добродетель. Их динамичное и экспансивное видение принадлежало будущему и не несло с собой никакого макиавеллиевского смысла причастности к разрушенному порядку saeculum. Наконец, «придворная» теория, восходящая, как мы уже видели, к конфликту войны и кредитной экономики с предполагаемой стабильностью земельной собственности, в значительной мере сознавала, что кредит и торговля составляли принцип, нацеленный на экспансию, смесь макиавеллиевских virtù и fortuna, которые обрекали людей на следование своим страстям, а правление – на признание и использование коррупции. Вне зависимости от того, можно ли отнести неудачную попытку сформировать природную аристократию в революционной Америке на счет конкуренции новых торговых и ремесленных слоев с более старыми аристократическими элитами, кажется, нет надежных свидетельств, что мысль 1780‐х годов реагировала на болезненное вторжение «процента на капитал», как в Англии, где этот процесс в корне изменил мышление девяноста годами раньше. В Америке все еще отсутствовал аналог партии «двора»; противопоставление добродетели и коммерции не являлось универсальным, и это опять же заставляет предположить, что создатели федерализма не вполне осознавали, в какой мере их теория предполагала отказ от парадигмы добродетели. Далее мы попытаемся доказать, что «конец классической политики», как его называет Вуд, был концом одной из основных нитей, образующих сложное переплетение, однако он не повлек за собой разрушения всей ткани.

III