Монады

Младенец, едва-едва научившийся человеческому языку, картавя, однако же, если не отчетливо, то вполне узнаваемо произнес название и произведения, и его автора. Кажется, это был «Рассвет над Москвой-рекой» Мусоргского.

И тут же дитя разразилось безудержным плачем. Что причудилось ему в глубинах чередовавшихся, с виду вроде бы вполне невинных звуков? Или припомнилось что? Я был в этом деле вполне невеждой.

А сына ферганских родственников девочки государство вполне и достойно оценило, выделив ему специальную немалую стипендию. Семье же – отдельную квартиру. У них все разрешилось самым наилучшим образом.

Гораздо позже девочка, уже поступив в помянутый московский университет, недолго проживала у них в этой самой квартире на углу Ленинского и Ломоносовского проспектов.

Я тоже, по случайному знакомству с одаренным юношей, в свое время навещал веселое гостеприимное музыкантское семейство. Играли в шарады, разражались взрывами смеха над специфическими музыкантскими шутками. Я улыбался.

Я жил тогда неподалеку, в общежитии знаменитого высотного университетского здания. Понятно, в мужской зоне В. Позднее в женской зоне Б поселилась и девочка. Смешивание полов на одной территории категорически возбранялось. Хотя, понятно, оно происходило там же, на той самой возбраненной территории самым естественным образом с самыми естественными последствиями.

Окна комнат выходили в глухой каменный многоэтажный колодец, который прямо-таки завораживал, заманивал в себя. Так вот, мой близкий приятель, однокурсник, сидел на подоконнике раскрытого окна своей комнаты, свесив ноги наружу. На немалом двенадцатом этаже. Сидел он так, сидел в полнейшем одиночестве и отрешении. То ли поманило его что-то там внизу, то ли неведомая и одолевающая легкость вселилась во весь его юношеский, еще непорочный организм, но только придвинулся он к самом краю подоконника, да и полетел вниз.

* * *

Я встречал их в том же самом Маргелане.

Помнится, под огромным звездным южным азиатским небом мы с приятелем сидели в открытом кинотеатре, где по случаю давали знаменитый американский блокбастер тех времен – «Седьмое путешествие Синдбада». В воздухе висел плавающий гул толпы, заполнивший немалое пространство почти античного амфитеатра. Поскрипывали деревянные настилы сидений.

Мы настороженно оглядывались по сторонам. Чужое все-таки место.

Прозрачный и чуть-чуть остывающий воздух, пошевеливаемый ветерком от дальних гор, заставлял изредка поеживаться в надвигающейся мгле. Жесткие экранные голоса растворялись в тихой мирной полусельской вечерней атмосфере крохотного городка. Вернее, поселения. Поселка городского типа.

Мы всматривались в нехитрые экранные перипетии.

Когда же на белом полотне, изредка перебегаемом от ветра косыми складчатыми волнами, появились халтурным образом сляпанные голливудские куклы каких-то огромных, двигающихся рывками монстров, мы услыхали за спиной:

– О, дивы! Дивы! – это было понятно.

Длинно-седобородые старики с раскрытыми беззубыми ртами сухими сучковатыми пальцами через мое плечо, почти корябая его, тыкали в сторону подрагивающего экрана.

Господи, их поразили кукольные чудеса американских халтурщиков! Вся эта голливудская дребедень. А ведь они вживую помнили еще времена, когда славные конники Семена Буденного засыпали колодцы трупами их близких и дальних родственников. Лихие красные бойцы не успевали оттирать свои сабли от незасыхающих кровяных подтеков. Да и зачем, если через день, вернее, через полдня, вернее через полчаса, объявятся такие же новые? До сих пор в сих краях, если провести под носом указательным пальцем, это вовсе не значит утирать предательски проступившую из носа легкую простудную влагу – вовсе нет. Это означает рыжие буденновские усы, коими красный командарм славился во времена описанных героическо-истребительных деяний. И не только здесь.

Подобный жест считается оскорбительным и может привести к печальным последствиям. Случалось быть свидетелем подобного!

– Дивы! Дивы! – это по-узбекски я вполне понимал.

Фильм заканчивался. Старики поднимались, переговариваясь о чемто, чего я уже не мог разобрать, брели в одном направлении. Мы с приятелями провожали их до входа в заполненную чайхану, где они привычно рассаживались по нарам и начинали свои ночные бдения. Да, то была чайхана опиумоедов.

По утрам, покачиваясь в узких тесных коридорах между теплыми, не успевшими остыть за ночь глиняными дувалами, касаясь их легкими ощупывающими движениями, расслабленные посетители чайханы неверно разбредались по своим домам, густо населенным женами, детишками и прочими близкими и дальними родственниками.