Московское царство. Процессы колонизации XV— XVII вв.

Можно ли было как-то смягчить ситуацию? Можно ли было пройти через церковную реформу мирно, спокойно, без кровопролития? Думается, нет, никак. Более того, Россия еще относительно тихо решила свою проблему. Европа прошла через целый каскад диких религиозных войн, расплатилась десятками, если не сотнями тысяч жизней за собственный великий раскол. Московское царство по сравнению с ними, можно сказать, отделалось парой синяков и царапин – там головы пачками слетали.

Христианский мир Европы с конца XV по вторую половину XVII века как будто проходил через глобальный бесовский соблазн. Он состоял в том, чтобы ради веры (по внешней видимости) убивать много, непредставимо много, а в реальности – не из-за веры, а из-за денег, гордыни, гнева, стоявших за конфессиональными противоборствами. Россия поддалась этому соблазну, к сожалению, – как все! Но потеряла, слава Богу, меньше прочих.

Раскол, пусть и стоивший много крови русской цивилизации, пусть и оставивший гниющую рану на ее теле, все-таки не сокрушил ни церковь, ни веру. Церковный раскол – русский аналог религиозных войн в Западной Европе, и при всем том, что на Западе войны прекратились после чудовищного кровопускания, а в России раскол тлел до начала XX века, он все-таки привел к значительно меньшему числу жертв, нежели дикие, масштабные столкновения в Европе. Церковь осталась жива и сильна вопреки расколу, преодолевая его.

Патриаршая церковь еще сумела выстроить систему самостоятельного, на национальной почве выращенного просвещения. Она по-прежнему миссионерствовала в Сибири, она по-прежнему поднимала стяги Христовой веры над головами русских первопроходцев.

Многое и с громовым пафосом было сказано о том, что Петр I пошел на сокрушительный «ремонт» церкви, невероятное ее унижение и встраивание ее в государственный механизм как части, равной какому-либо светскому ведомству, по той причине, что он увидел некую «слабость» церкви, неспособность ее справиться с расколом своими ресурсами, разочаровался в старомосковском духовном просвещении, в нравственной и воспитательной способности церковной иерархии. Это иллюзия. Находясь под влиянием протестантского мира Западной Европы, царь некритично заимствовал оттуда образцы из разных сфер жизни, в том числе и из жизни религиозной. Как он смотрел на духовные и интеллектуальные ресурсы церкви, не столь уж важно, гораздо важнее другое: вне зависимости от действительных возможностей русского духовенства, не глядя на них, не изучая их, царь принялся скорым манером кроить из православного подрясника кафтан лютеранского пастора. И слава Богу, просто не успел испортить в церкви все полезное, не успел загубить вконец все живое, что в ней существовало.

Даже такая, огосударствленная, увечная церковь для Сибири и Дальнего Востока продолжала в эпоху Российской империи играть роль умного, энергичного и волевого миссионера. Раскол не только не разрушил, но даже не пошатнул роль церкви в русской экспансии, да и способность ее крестить новое, иноверное население на границах державы не уменьшилась.

Итак, православная церковь послемонгольских времен выпестовала Русь, дала ей правильную, регулярную форму, открыла ей дорогу в Россию, а Россию превратила в великую державу. Иная церковь вряд ли справилась бы с подобной задачей. Вот уж вряд ли!

Глава 6Власть в России делят между собой царь, род и государство

Этот заголовок для кого-то прозвучит как парадокс, у кого-то вызовет недоумение. Но в нем кратко сформулирована огромная проблема. Наверное, главная проблема воздвигающейся старомосковской государственности.

Русский царь самовластен и единодержавен.

Иначе говоря, вся высшая светская власть сосредоточена в его руках, а сам он неподсуден и неподвластен никому, помимо Господа Бога.

Красивая формула. Блестящий идеал.

Но истинное положение вещей в Московском государстве далеко от простых формул и непогрешимых идеалов, сколь бы совершенным и светлым ни казалось их содержание.

В ту пору, когда Московское княжество начало превращаться в Московское государство, власть государя была весьма сильно ограничена властью рода, или, как говаривали историки в XIX веке, «родовых начал». Зато государства (как постоянно действующего разветвленного аппарата) почти не существовало – ни в столице, ни на местах. Под рукой у великих князей Московских имелось лишь то, что обеспечивало бесперебойное функционирование их обширной «вотчины», а не громадной державы.