Мозаика Великой Отечественной. От 22 июня до Курской дуги

После разгрома Красной армии он не верит, что последняя продолжит свое существование, разве что способные люди займутся собиранием и организацией ее остатков. Военную промышленность Урала он считает заслуживающей уважения.

На вопрос, известна ли ему речь Тимошенко от 31 декабря 1940 года, в которой содержится информация о современном военном искусстве, опыте Финской кампании, европейских походов и прочие предназначенные для изучения вещи, он ответил утвердительно. Он раздал текст речи Тимошенко своим офицерам вплоть до полкового уровня. Далее он довел важнейшие моменты речи до сведения офицеров в докладах, с которыми выступал сам. Прорыв линии Маннергейма в Финляндии был очень труден. Он считает, что русской армии это далось так же тяжело, как это было бы при прорыве немецких армий через линию Мажино. Он верит в высказывание Тимошенко, что линия Мажино была не прорвана, а обойдена немцами. Он легко признает, что высказывания Тимошенко несколько преувеличены и предвзяты по отношению к русской мощи.

Организацию НКВД он знает точно. Он исключительно резко высказывается в адрес этой организации шпиков. Каждому штабу (дивизии, полка, отдельного батальона) придано подразделение НКВД численностью 12–15 человек с задачей «вынюхивать» все о вредителях, шпионах, контрреволюционерах.

Влияние НКВД на командиров было не так велико, как влияние комиссаров. НКВД следовало информировать о положении, но права отдавать приказы у них не было.

На вопрос о том, почему командиры не выступили против комиссаров, он ответил, что, помимо политических комиссаров и людей из НКВД, в войсках находились еще особые осведомители (!), личность которых не была известна и которые имели задачу фиксировать все контрреволюционные настроения и немедленно докладывать о них. Мятеж не мог бы быть осуществлен, поскольку он требует подготовительной работы, которая была бы вскоре обнаружена, и все закончилось бы выстрелами в затылок. Это все – ошибка организации, с этим ничего нельзя сделать.

Приказ о том, что ко всем схваченным с 31 августа западнее Березины солдатам следует относиться как к партизанам, ему известен. Тем не менее он не сдавался, поскольку опасался, что советские об этом узнают. Тогда его семье могло прийтись плохо.

Он знает о существовании партизанских соединений. Однако он не собирался примыкать к ним, поскольку, как солдат, сражается с противником только в открытую. Партизанские методы он отвергает – его суждения на этот счет звучали убежденно и убедительно.

Итоговая оценка личности генерал-майора Потатурчева:

Его внешний облик и поведение выдают в нем человека примитивного склада. Он коренастый, крепко сложенный, с черными волосами и усами. В одежде русского рабочего, которую он носил, в нем никак невозможно угадать офицера высокого ранга. Черты его лица не представляют ничего выдающегося. Поведение неуверенное и сдержанное, он перестает быть робким только тогда, когда к нему относятся вежливо и предупредительно. В его осанке отсутствует строгость и уверенность, которую мы знаем по каждому немецкому офицеру. Правил этикета он практически не знает.

Его манера есть просто невозможна. Положив на стол обе руки, он с чавканьем глотает свой суп. Он признает, что русский офицер не вел и по финансовым причинам не мог вести какой-либо общественной жизни. Охотно, но коротко отвечает он на поставленные вопросы. Он проявляет заинтересованность, когда его спрашивают о военных сюжетах, особенно тактического и оперативного значения. Здесь он хочет продемонстрировать свои способности. С точностью школьника он изготавливает желаемые рисунки.

По словам переводчика, он не выбирает выражений и употребляет обычные сквернословия русских офицеров. Его ответы выдают хорошо заученные знания и способность к быстрому принятию решений. Признаков гениальных способностей или широкого кругозора, однако, не обнаружено.

По общему впечатлению, он стремился любой ценой продвинуться наверх и при отсутствии особых врожденных способностей употреблял для этого железное прилежание. Поэтому у него не оставалось времени воспитывать себя как человека. Потребность в культурном образе жизни у него отсутствовала. Он не получил ее ни в родительском доме, ни во время своей карьеры в Красной армии.

П. выглядит как человек из народа, который обязан своим восхождением не дарованию, а личному честолюбию, прилежанию и энергии. Примечательно, что он охотно дает данные о своей дивизии, ее структуре и боевом применении, даже о тактических основах действий русских танковых сил. Ему, по-видимому, совершенно не приходит в голову, что тем самым он, с нашей точки зрения, нарушает священнейший долг офицера. У него отсутствует сознание национальной чести и долга, которое является у нас само собой разумеющимся. Здесь показывает себя отсутствие завершенного воспитания и образования.

Это наблюдение не является единичным, а повторяется в целом при каждом допросе русского офицера высокого ранга.

Бобруйск, 30 августа 1941.

Подписано – Хюбнер, полковник Генерального штаба.[25]