Муссолини. История одного диктатора

За это преступление никто так и не ответит: и во Франции, и в Италии его предпочтут замолчать. После войны генерал Роатта найдет убежище во франкистской Испании. Останки Карло и Нелло в 1951 году перенесут во Флоренцию на кладбище Треспиано на Виа-Болоньезе. Ныне они покоятся рядом с Гаэтано Сальвемини, Эрнесто Росси, Спартако Лаваньини, убитом фашистами в 1921 году, и Пьеро Каламандреи. Именно Каламандреи составил эпитафию, выгравированную на надгробии Карло и Нелло Росселли:

Справедливость и свобода.За них умерли.Ради них жили.

Глава 6 Свинцовый капюшон

Суровая жизнь под властью дуче

Все ли итальянцы этого времени – фашисты? Разумеется, нет, несмотря на то, что преступления и преследования, страх и конформизм цветут буйным цветом.

Активных антифашистов, о которых мы уже говорили, – меньшинство. Они рискуют всем, в том числе самым дорогим – жизнями. Людей бросают в тюрьмы, избивают, вынуждают эмигрировать, просто убивают.

Даже «молчуны» находят способ выразить свою ненависть к режиму скромными, малозаметными, но красноречивыми жестами: отказываются от партийных билетов, пишут на стенах, носят двусмысленную символику 1 мая, прячут фотографию Маттеотти за изображением Мадонны.

Обыватели приспосабливаются. Не всех, в конце концов, волнует политика. Если над входом написано «Здесь не говорят о политике», все подчиняются. Серая масса, в большинстве своем колеблющаяся от безразличия до соглашательства, в зависимости от обстоятельств. Победа в войне, пусть даже с более слабым противником, помогает; поражение, пусть даже от более сильного,– напротив. Известия вроде «Через сорок лет после унижения в битве при Адуа мы вошли в Аддис-Абебу»[166] воодушевляют. Но смотреть на собственный дом, разрушенный британскими и американскими бомбардировщиками, против которых бессильна зенитная артиллерия, страшно. Наконец, фашистским идеям иногда просто симпатизировали.

Действительно, многие итальянцы в то время выказывают приверженность фашизму в той или иной мере. Очень трудно вычислить истинную приверженность диктатуре, когда по самой сути режима существующему положению дел нет альтернатив, кроме дубинок, касторки, арестов, судебных процессов и приговоров.

В эпоху Муссолини

Жизнь при фашизме выглядит тусклой и странной. «Рабская и бессмысленная», – определяет ее дон Минцони. Да, при фашизме люди точно так же влюбляются, заводят детей, живут в любимой стране. Но одновременно – и это крайне важно – в обществе царят унижение и принуждение. Режим не приветствует дискуссии и борьбу за права, режим награждает смирение и послушание, а не заслуги. Итальянцы негласно разделены на категории. Обладатели партбилетов более равны, чем все остальные.

«Нулевой день» календаря «фашистской эпохи» – 28 октября. Во всех официальных документах отныне должны стоять две даты: одна – рассчитанная от рождения Иисуса Христа, другая – от даты начала марша на Рим, записанная римскими цифрами: I год фашистской эпохи, II год фашистской эпохи, III год фашистской эпохи… Ни капли иронии!

Беспредел, впрочем, не ограничивался политикой, затрагивая все слои социума.

Без разрешения режима итальянцы не могли выехать за границу и даже переехать в другой город. Католицизм должен был стать «единственной религией государства» – согласно Конкордату 1929 года[167]. Конечно, это было записано еще в Альбертинском статуте, но до правления дуче Италия была светским, если не антиклерикальным, государством!

Если в город собирается прибыть какой-нибудь фашистский иерарх и тем более сам Муссолини, милиция получает списки тех, кого следует заблаговременно арестовать. Многие получают розовые приглашения на речь дуче – лично на Пьяцца-Венеция или перед микрофонами, которые распространяют голос диктатора в городах Италии. Игнацио Силоне[168] рассказывает о «„крестьянах“ Марсики, переименованных в „селян“», которых сквадристы доставляют в пункты сбора грузовиками: «Когда Муссолини начал говорить, группа солдат закричала громко, ритмично и страстно: „Ду-че, ду-че, ду-че!“ Толпа присоединилась к крику. Никто никого не слышал. Два слога истинно экзорцистского призыва буквально потеряли смысл. Наконец находящиеся ближе всего к радио сделали знак. Передача закончилась».

Дуче создает свой собственный миф. Он шахтер, молотильщик, раздетый по пояс, летчик, всадник, теннисист, моряк, дробильщик в каменоломне. Однажды в Предаппио Бенито отбирает молот у друга детства: «Дай-ка мне, Пипон» и разбивает валун. Маршал карабинеров, арестовавший его в Форли, раскаивается и приносит дуче в подарок булаву, которой избил его во времена революционных симпатий.