Мустафа Голубич – тайный агент Сталина

– Да-да, это именно я, – понял мою паузу Голубич и, повернувшись к моей спутнице, представился ей с полупоклоном.

– Гаврило Стилинович – профессор искусствоведения загребского университета. Друзья, если уж судьба подарила мне эту встречу, позвольте мне пригласить вас на ужин.

Мы расположились в одном из многочисленных ресторанчиков. Мустафа заметно нервничал. Еще в дороге я заметил, что он все время пытается обнаружить за собой слежку. Вскоре мое предположение подтвердилось. Не успели мы сделать заказ, как Мустафа предложил поменять ресторан. Потом еще один и еще. Моя дама устала, не могла понять, что же мы ищем, и попросилась домой. Я с грустью и глубоким состраданием смотрел в лицо моего великого друга. Я понимал, что после нескольких десятилетий нелегальной жизни, этого необыкновенного, выдающегося разведчика настигла профессиональная болезнь – мания преследования. Я знал, что теперь она не оставит его до конца жизни, что, даже находясь среди своих, в своей стране, он будет оглядываться, будет тревожно всматриваться в лица, пытаясь вычислить своего преследователя. Мне было жаль его до слез…».

* * *

День. Но Мустафа, по своему обыкновению, спит на кровати прямо в одежде. Во сне он видит сцену расстрела Дмитриевича-Аписа. Солдаты стоят кругом. В центре три осужденных офицера. Хорошо видно только лицо Аписа. Он очень нервничает, курит затяжку за затяжкой, едва успевая выпустить дым. Кто-то из командиров расстрельного взвода: «Уже четвертую пачку курит, как выехали».

И вот осужденные уже стоят в приготовленных ямах. Апису её края чуть выше колен. Двое привязаны веревками к столбам, стоящим сзади. Апис не привязан. Оглушительно грохочут выстрелы. От резкого звука Голубич вздрагивает во сне всем телом, словно они действительно раздаются в его номере. Дым рассеивается. Апис лежит, но яма ему явно мала. Голова и плечи на краю. Он шевелится и медленно встает. Ему очень больно. Все его огромное тело сотрясается от боли и ужаса. Мустафа вертится в кровати. Апис кричит солдатам: «Ребята, стреляйте же метче! Давай, давай, не робей! Цельтесь в голову и сюда». Говоря это, он упирает палец себе в сердце. Выстрелы. Апис падает и лежит неподвижно.

Мустафа, тяжело дыша, сидит на кровати.

* * *

Ночь. В номер Голубича в гостинице «Люкс» входят военные в фуражках с васильковыми околышами: «Собирайтесь. Быстро. Едем».

– Вещи брать?

– Насчет вещей инструкций не было.

Окна в машине задернуты. Лес. Здание. Входят. Встречает генерал. Заходят в темный кабинет. В углу стол с зажженной лампой. Из-за него поднимается Сталин.

– Извини, Мустафа, не дали тебе спать.

– Ничего, товарищ Сталин.

– Ничего-то ничего, но я вижу, что у тебя очень усталый вид. Ты даже заметно похудел. Иди сюда к этому столику, хочу с тобой выпить хорошего коньяка. Или ты хочешь что-нибудь другое? Может быть, добавить света?

– Нет, нет, товарищ Сталин. Все хорошо.

– Тогда наливай, пожалуйста, и за мной, стариком, поухаживай. Не спорь, я намного старше тебя, но я больше за столом сижу, а ты по всему свету мотаешься.

Сталин хитро прищурился.

– Я ведь про тебя все знаю. Ну, будь здоров, дорогой мой Мустафа. Лимон, лимон бери, очень хорошо после рюмки коньяка, – Сталин говорил, как бы заставляя себя.

– Спасибо, товарищ Сталин. Я хоть и устал, что вы правильно заметили, но я готов выполнить любое ваше поручение.

– А может, все-таки дать тебе передышку? Поедешь на Кавказ, отдохнешь. Ты же знаешь как хорошо на Кавказе? – в голосе Сталина прозвучала едва уловимая грусть.

– Ладно, ладно, вижу, что обижает тебя мое предложение, – Сталин внимательно вглядывался в глаза собеседника. – Время сейчас очень тяжелое. Всем трудно. Но ты очень нужен мне в Белграде, Мустафа. Очень. Дело идет к войне. Очень большой и очень опасной. Мне, если что, очень нужен военный союз с Сербией. Ты понимаешь меня? Ты должен и можешь это сделать. Именно ты, а не Тито. Прошу, поезжай. Я лично тебя прошу. Надеюсь, ты по-прежнему веришь в справедливость нашего дела? Не обижайся, вижу, что веришь, поэтому и прошу, возвращайся в Белград. Но сначала покрутись по Европе. И, пожалуйста, без какого-либо риска. Давай, Мустафа. Я верю тебе. Одному верю.

Был декабрь 1939 года.

* * *

Голубич сидит один на скамье в Александровском саду около Кремля. Он погружен в свои мысли, и видно, что мысли эти невеселые:

«Эх, Муйко, Муйко. Сидишь один, живешь один, спишь один. Почему ты один, Муйко?» И добавляет, глядя на Кремль: «И он тоже один, совсем один».

Встает и медленно, очень тяжело переставляя ноги, как-то по-стариковски идет по дорожке сада. Голова его опущена и втянута в плечи.

* * *

– Давненько я не видел тебя, друг мой Мустафа, – распахнув объятья, приветствовал гостя генерал сербской армии Душан Симович. – Где же ты все это время пропадал? Ну-ка, дай на тебя посмотреть. Хорош, хорош! Тебе бы сейчас мундир. Я тебя видел только с погонами поручика. А теперь тебе полагается как минимум полковник. Нам тебя очень не хватало. Проходи, проходи, дорогой.

Ответив на приветствие, Голубич проходит в кабинет и останавливается, ожидая хозяина.