Мыслить как Толстой и Витгенштейн. Искусство, эмоции и выражение

Ясно, что произведения искусства, передающие чувства страдания, ужаса, отвращения, убийственной ярости (скажем, матрицид или инфантицид) и т. д., могут быть классифицированы как подлинные произведения искусства так же легко, как образчики жалости, радости и материнской помощи. Критерий подлинного искусства для Толстого лежит категорически вне морали.

3. Это подводит нас ко второму этапу изложения Толстого, на котором он дает критерии оценки содержания произведений искусства – передаваемых ими конкретных чувств[110]. Это недвусмысленно этические критерии, которые образуют «сцепление» с эпизодом обращения Левина во время церемонии обмена кольцами с Кити в «Анне Карениной». Для Левина значимым оказывается именно установка Кити по отношению к нему и ко всей ситуации, а вовсе не слова молитв. И в дальнейших случаях Левин сам удивляется, что молитвы и клятвы имеют для него смысл не сами по себе, не вне зависимости от его установки, а именно в связи с тем, каково его к ним отношение. Например, «во время родов жены с ним случилось необыкновенное для него событие. Он, неверующий, стал молиться и в ту минуту, как молился, верил. Но прошла эта минута, и он не мог дать этому тогдашнему настроению никакого места в своей жизни» (19: 369). Точно так же в соборе, клянясь в верности делу губернатора, он искренне тронут происходящим[111]. Левин то и дело произносит нужные слова и исполняет обрядовые действия, но лишь в отдельных случаях чувствует, что все это проникнуто смыслом: внешнее проявление неизменно, но его установка по отношению к словам, к присутствующим при их произнесении людям, к собственным действиям и их результатам оказывается совершенно иной[112]. В заключительных строках романа Левин, терапевтически успокоив свой скептицизм в отношении смысла жизни осознанием того, что сомнения, как и сам вопрос, бессмысленны[113], делает вывод, что именно его ощущения, а не разум снимают все сомнения. Внешне его поведение будет казаться неизменным, однако на самом деле изменилось все, потому что теперь, благодаря его отношению, все прониклось этическим смыслом:

…так же буду не понимать разумом, зачем я молюсь, и буду молиться, – но жизнь моя теперь, вся моя жизнь, независимо от всего, что может случиться со мной, каждая минута ее – не только не бессмысленна, как была прежде, но имеет несомненный смысл добра, который я властен вложить в нее! (19: 400).

Витгенштейн в заключительной части «Трактата» приходит к аналогичному выводу:

6.41. Смысл мира должен находиться вне мира. В мире все есть, как оно есть, и все происходит, как оно происходит; в нем нет ценности – а если бы она и была, то не имела бы ценности.

Если есть некая ценность, действительно обладающая ценностью, она должна находиться вне всего происходящего и так-бытия. Ибо все происходящее и так-бытие случайны. То, что делает его неслучайным, не может находиться в мире, иначе оно вновь стало бы случайным.

Оно должно находиться вне мира [Витгенштейн 1994,1: 70].

6.43. Если добрая или злая воля изменяет мир, то ей по силам изменить лишь границы мира, а не факты, – не то, что может быть выражено посредством языка.

Короче, мир благодаря этому тогда вообще должен стать другим. Он должен как бы уменьшиться или увеличиться как целое [Там же: 71].

Ценности, как и кантовская «добрая воля», не являются фактами мира, иначе они были бы случайными, произвольными, как и все эмпирические факты; и Левин тоже настаивает на том, что добро, наделяющее мир смыслом, существует независимо от того, что может случайно произойти с ним в мире. По словам Р. Фогелина,