Мыслить как Толстой и Витгенштейн. Искусство, эмоции и выражение

Внутренняя логика и риторическая организация трактата «Что такое искусство?» подсказывает, что завершать его должна была бы глава XIX, страстный манифест, возвещающий о неминуемом приходе искусства будущего, искусства, которое станет «орудием перенесения религиозного христианского сознания из области разума и рассудка в область чувства, приближая этим людей на деле, в самой жизни, к тому совершенству и единению, которое им указывает религиозное сознание» (30: 185). То, что Толстой, проработав над трактатом пятнадцать лет, все же счел нужным добавить заключительную главу, написанную совершенно в ином тоне, станет темой главы 5 этой книги.

4. Теперь, когда мы изложили основы теории Толстого с некоторыми полезными уточнениями из Витгенштейна, перейдем к критическому рассмотрению взглядов Толстого. Первое, что в них беспокоит, – это вопрос, все ли случаи заражения «чувством» через произведение искусства доступны непосредственному, неинференциальному пониманию: вспомним, что это главное утверждение, которое отстаивает Толстой в своем трактате. Он использовал моменты непосредственного «сообщения» чувств в «Анне Карениной», чтобы построить на них полноценную нормативную теорию искусства. В нашу эпоху «герменевтики подозрительности» велика вероятность, что будет поднят вопрос о том, обязательно ли произведения искусства требуют интерпретации, чтобы быть понятыми. И в этом случае семантический скептицизм снова тут как тут: как можно быть уверенным, что до тебя дошло правильное, подразумевавшееся значение (чувство) или что правильное, подразумевавшееся значение (чувство) вообще существует?

Витгенштейн возвращался к этой линии вопрошания на протяжении всей своей работы, начиная с записных книжек, послуживших материалами к «Трактату», и заканчивая «Философскими исследованиями» и более поздними трудами[118]. Интерпретация, обоснованная инференция и порождаемые ими скептические вопросы предполагают различение между неким неинтерпретированным данным, с одной стороны, и интерпретацией или пониманием этого данного после акта интерпретации – с другой[119]. Витгенштейн снова и снова исследует такие виды переживаемого опыта, при которых это различение отсутствует. Витгенштейновский хрестоматийный пример этого явления – наша реакция на человеческое лицо:

«Мы видим душевное переживание». – В противоположность чему? – Ведь дело не в том, что мы видим некую гримасу и заключаем по ней (как врач, который ставит диагноз) о радости, горе или скуке. Мы описываем лицо непосредственно как печальное, излучающее радость, скучающее, даже если не в состоянии описать черты лица по-другому. – Можно сказать, что грусть олицетворена в лице.

Это принадлежит понятию душевного переживания [Витгенштейн 2020][120].

Здесь Витгенштейн предполагает, что восприятие эмоций обычно происходит минуя стадию интерпретации или инференции; это процесс, при котором понимание является непосредственным и где нет различения между данным (чувственными впечатлениями, чувственными данными, «необработанными чувственными данными» и т. д.) и его интерпретацией. Это не тот случай, когда мы видим некое лицо, а потом интерпретируем его выражение как радостное или печальное – вернее сказать, что мы сразу же видим счастливое или печальное лицо. Когда мы говорим «лицо имеет выражение», сама грамматика сбивает нас с толку: правильнее, согласно Витгенштейну, использовать в таких случаях переходный глагол «выражает» – лицо выражает радость или печаль, – потому что лицо и его выражение – это не два отдельных элемента, соединяемых посредством интерпретации, а скорее единый акт непосредственного «схватывания» [Витгенштейн 2008: 214]. «Мое отношение (Einstellung) к нему – это отношение к [его] душе. Я не придерживаюсь мнения, что он имеет душу» [Витгенштейн 1994, 1: 263], где «мнение» потребовало бы обоснования вроде: потому что «лицо – душа тела» [Витгенштейн 1994, 1:432].