Мыслить как Толстой и Витгенштейн. Искусство, эмоции и выражение

Это приводит нашу проблему к более узкой формулировке, именно к такой: каким образом бывает возможно, чтобы благо и зло [das Wohl and Wehe\ другого непосредственно [unmittelbar], т. е. совершенно так же, как в иных случаях лишь мое собственное, двигало мою волю, т. е. прямо становилось моим мотивом, порою даже в такой степени, что я предпочитаю его моему собственному благу и злу, этому во всех иных случаях единственному источнику моих мотивов. Очевидно, это возможно лишь благодаря тому, что этот другой становится последнею целью [Zweck] моей воли, совершенно такою же, как в других случаях бываю я сам; благодаря тому, следовательно, что я совершенно непосредственно желаю [will] его блага и не желаю его зла, столь же непосредственно [unmittelbar], как в других случаях только своего собственного. А это необходимо предполагает, что я прямо вместе с ним страдаю при его горе как таковом [geradezu mitleide], чувствую его горе, как иначе только свое, и потому непосредственно [unmittelbar] хочу его блага, как иначе только своего. Но это требует, чтобы я каким-нибудь образом отождествился с ним [mit ihm identificirtsei],T. e. чтобы по крайней мере до некоторой степени упразднилась [aufgehoben] та полнейшая разница между мною и всяким другим, на которой как раз и основан мой эгоизм. А так как я все-таки не нахожусь в шкуре другого, то только с помощью познания [Erkenntnis], которое я о нем имею, т. е. представления [Vorstellimg] о нем в моей голове, могу я настолько себя с ним отождествить, чтобы мое деяние засвидетельствовало об устранении названной разницы. Но разобранный здесь процесс не вымышлен и не схвачен из воздуха, а есть процесс действительный, даже вовсе не редкий: это – повседневный феномен сострадания [Mitleid], т. е. совершенно непосредственного, независимого от всяких иных соображений участия прежде всего в страдании [Leiden] другого, а через это в предотвращении или прекращении этого страдания, в чем, в последнем итоге, и состоит всякое удовлетворение и всякое благополучие и счастье. Исключительно только это сострадание служит действительной основой всякой свободной справедливости и всякого подлинного человеколюбия. Лишь поскольку данный поступок берет начало в этом источнике, – имеет он моральную ценность, а всякое действие, обусловленное какими-либо другими мотивами, лишено ее. Коль скоро возбуждается это сострадание, благо и зло другого становится непосредственно близким моему сердцу, совершенно так же, хотя и не всегда в равной степени, как в других случаях единственно мое собственное: стало быть, теперь разница между им и мною уже не абсолютна [Шопенгауэр 1992: 205–206][143].