Мыслить как Толстой и Витгенштейн. Искусство, эмоции и выражение

Хотя немецкое Mitleid часто переводится как «сострадание», в психологической концепции Шопенгаэура это понятие существенным образом отличается как от «со-страдания» (лат. sym-pathia), так и от «вчувствования» (лат. empathia, нем. Einfuhlung); см. [Wispe 1987:17–37]. Притом что между психологами и философами сохраняются различия в толковании этого понятия, некоторые мыслители часто понимают эмпатию как своего рода отношение типовой идентичности чувств между двумя людьми: один человек посредством воображения (воображая себя другим) ощущает причастность к мыслям, ощущениям и эмоциям другого и, таким образом, разделяет те же психические состояния. С другой стороны, симпатия (сочувствие) – это эмоциональная способность распознавать чувства другого человека, но не обязательно переживать те же эмоции. Если я сочувствую вам, когда вы страдаете мигренью, я испытываю к вам симпатию, но сам не чувствую головной боли[144].

Однако шопенгауэровская концепция сострадания (Mitleid) расходится и с общепринятым пониманием эмпатии, поскольку, по его мнению, эмоциональное самоотождествление с другим и непосредственное эмпатическое участие в чувствах другого имеют место как бы не уровнем выше, а уровнем ниже, чем тот, на котором действуют воображение и сознательная воля. В ответ на теории, предполагающие, что человек именно представляет себе страдания другого, как если бы они были его собственными, Шопенгауэр возражает:

Это вовсе не так: в нас именно каждое мгновение сохраняется ясное сознание, что страдает он, а не мы, и именно в его лице, а не в своем, чувствуем мы страдание, к нашему огорчению. Мы страдаем с ним, стало быть, в нем; мы чувствуем его боль именно как его боль и не воображаем, будто эта боль наша [Шопенгауэр 2001: 450][145].

Шопенгауэр не обосновывает феномен сострадания когнитивной операцией, такой как наблюдение чужого страдания и перенесение его на себя путем инференциальной аналогии (то есть предположением, что чужое сознание подобно моему, следовательно его переживания будут, соответственно, подобны моим). Напротив, он утверждает, что существует непосредственное, неинференциальное чувство или ощущение чужой боли. Таким образом, здесь, в этической сфере, мы встречаем ту же модель непосредственного, непроизвольного понимания, которую видели в «Анне Карениной» и в «Что такое искусство?».

До сих пор Шопенгауэр в своих рассуждениях давал эмпирическое, психологическое объяснение нравственным поступкам – таким объяснением служит свойственное каждому человеку «врожденное и неискоренимое природное сострадание… как единственный источник не-эгоистических поступков [Шопенгауэр 2001, 3: 488].

Но в заключительном разделе трактата, озаглавленном «К вопросу о метафизическом истолковании этического первофеномена», Шопенгауэр утверждает, что психологическая основа морали на самом деле зиждется на трансцендентальном истолковании, в котором principium individuationis, образующий феноменальный мир представлений, противопоставляется лежащей в его основе вещи в себе – универсальной и монистической воле. Поэтому переживание сочувствия на самом деле предлагает доказательство и понимание метафизического единства, лежащего в основе всей природы:

Если, таким образом, множественность и разобщение присущи исключительно только явлению и во всех живущих представляется одна и та же сущность, то не будет ошибочным понимание, устраняющее разницу между «я» и «не-я», напротив, таким должно быть понимание, ему противоположное. И мы находим, что это последнее обозначается у индусов именем майя, т. е. видимость, обман, призрак. Именно первое воззрение нашли мы лежащим в основе феномена сострадания, даже признали последнее его реальным выражением. Оно должно поэтому служить метафизическим фундаментом этики и состоять в том, что один индивидуум узнает в другом непосредственно себя самого, свою собственную истинную сущность [Шопенгауэр 2001, 3: 492].