На границе Великой степи. Контактные зоны лесостепного пограничья Южной Руси в XIII – первой половине XV в.

Немаловажным фактором, способствовавшим появлению владений «служилых татар» на землях лесостепного пограничья ВКЛ и Московского княжества, являлся кризис системы административно-государственного устройства Золотой Орды, сопровождавшийся перманентными междоусобицами между различными группами кочевой аристократии. Терпевшие поражения представители золотоордынской правящей элиты неоднократно обращались за военно-политической помощью к литовским и московским князьям, что, в свою очередь, легитимизировало статус последних как суверенных государей, обладавших правом заключения политических соглашений, в том числе о приеме на службу «дворов» ордынских ханов и эмиров в качестве пограничных федератов.

В частности, после военного разгрома Тимур-ленгом основной территории Улуса Джучи (1395 г.) и захвата власти в Золотой Орде Тимур-Кутлугом и Идеегем утративший власть хан Токтамыш вместе с оставшимися сторонниками откочевал на пограничные со Степью территории ВКЛ[826]. Аналогичным образом в середине 20-х гг. XV в. поступил правитель Большой Орды – Улуг-Мухаммед, ушедший на земли Великого княжества Литовского после поражения в военном противостоянии с одним из сыновей Токтамыша – Шахрузом. Полученные Улу-Мухаммедом территории, по всей вероятности, являлись пограничным уделом, выделенным великим князем литовским Витовтом своему союзнику в качестве временного владения в обмен на участие «татар» в военно-политических мероприятиях правителя Литвы[827]. Об этом, в частности, свидетельствует сообщение Вологодско-Пермской летописи, согласно которому Витовт, готовясь в 1426 г. к походу на Псков, «у царя Махметя (хана Улуг-Мухаммеда. – Л. В.) испроси двор его»[828].

К самым ранним из фиксируемых письменными источниками владений кочевых федератов, возникших на литовско-ордынском пограничье, следует отнести владение Мансура Кията, являвшегося, согласно информации официального родословца князей Глинских, сыном беклярбека Мамая[829].

К настоящему времени в исторической науке не сложилось однозначного мнения о достоверности сведений, содержащихся в родословном списке этого аристократического клана. Последние по времени исследования А.А. Шенникова и В.В. Трепавлова позволили признать исторически недостоверной значительную часть информации, присутствующей в генеалогических списках знаменитого рода русско-литовских аристократов[830], что тем не менее не снимает проблему реконструкции обстоятельств появления вышеуказанного феодального образования на южных рубежах ВКЛ.

Согласно сведениям, содержащимся в Пространном списке родословной Глинских, откочевка орды сына и внуков Мамая на литовское пограничье произошла сразу после Куликовской битвы: «…после Донскаго побоища Мамаев сын Мансур-Кият князь зарубил три городы – Глинеск, Полдову (Полтаву. – Л. В.), Глеченицу (Глиницу. – Л. В.). Дети же Мансур-киятовы, меньшой сын Скидерь, поимав стадо коней и верблюдов и покочевал в Перекоп, а большой сын Алекса остался на тех градех преждереченных»[831].

А.А. Шенниковым была высказана гипотезе о переходе орды Мансура-Кията и его сыновей с кочевий в бассейне р. Йылкы (вероятно, приток Днепра – Конка)[832] на пограничные со Степью земли ВКЛ, располагавшиеся в Днепровском левобережье (район Полтавы) после окончательной победы Токтамыша и гибели Мамая в 1380 г.[833] По мнению исследователя, указанная территория являлась частью родового домена Мамаевичей. Вместе с тем, согласно информации, содержащейся в историческом трактате крымского историка XVIII в. Абд ал-Гаффара Кырыми, перекочевка сторонников погибшего темника под предводительством одного из его сыновей действительно имела место, однако район их нового расселения находился к западу от Днепра: «…все племя киятов, издав свой боевой клич, покинули поминки и, признав своим беком сына Мамая – Бек-Султана, откочевали в западном направлении от реки Днепр и ушли в районы Энгел вэ Онгул» (Ингула и Ингульца —?)[834]. Теоретически допустима версия о дальнейшем передвижении орды Бек-Султана на земли Днепровского левобережья, однако отсутствие сведений об иных перекочевках так называемых «мамаевых татар», помимо отмеченых крымским хронистом, не позволяет говорить об этом как о состоявшемся событии.