На крыше храма яблоня цветет

Поэтому родня Тэтамбоя решила их взять с собой, чтобы ученые случайно не забрели на священную гору или в овраг лесного духа, да и просто чтобы элементарно не навредили по хозяйству. Мало ли? Москвичи сразу же решили сесть рядом с разостланным на полу ковром с угощениями, однако хозяева им жестом дали понять, что пока этого делать нельзя. Ученые отпрянули в сторону и стали наблюдать за происходящим, самый молодой из делегации достал видеокамеру и направил ее на выступившего посреди чума раскрасневшегося Тэтамбоя.

Кто-то из родни попробовал объектив камеры заслонить рукой, однако ученый повернулся в другую сторону и стал снимать развешанные по стенам песцовые шкуры. Тут решила вмешаться я.

– Извините, пожалуйста, – я подошла к делегации, – здесь не принято снимать.

Сразу же я стала объектом всеобщего внимания.

– Скажи русакам, – обратился ко мне хозяин, – чтобы убрали камеру и не злили Тэтамбоя. Если он рассвирепеет, а сегодня ему можно, то вся делегация здесь останется навсегда!

Я все перевела. Ученые поняли и, совещаясь, отошли в дальний угол чума, как раз к тому месту, где сидел шаман и разговаривал. Правда, они на него не обратили особого внимания. Собственно, он на них тоже.

Примечательно, но со мной хозяева старались говорить пусть и на ломаном, но русском языке, когда же в чум вошли москвичи, они все дружно, не сговариваясь, перешли на родной язык. И мне пришлось внимательно вслушиваться в разговор, к своему стыду, я язык ханты не так уж хорошо знаю. К тому же у березовских ханты довольно своеобразный диалект.

А между тем начиналось довольно интересное зрелище, на середину чума вышел наряженный сват и сказал:

– У нас есть очень хороший молодой человек, и некому шить и чинить его обувь и одежду, некому стряпать лепешки и варить уху, может быть, отдадите свою дочь-красавицу за него?

– Ну если будет ее всю жизнь кормить-поить, одевать-обувать, беречь и приумножать стадо, которое даем в приданое своей девочке, то почему бы и нет? Можно и отдать, – согласился отец невесты. – И, главное, чтобы хорошо берег ее, не выгонял на улицу в мороз, не шибко бил, особенно когда беременная или детишки малые, или это дни очищения случаются. Баба, она тепло и заботу любит. Пусть он помнит, что Нина – моя единственная и самая любимая дочь, а если обидит ее не по делу, пусть знает, на нашем стойбище завсегда хватит мужиков разобраться в случае чего…

* * *

После этих слов женщины затянули жалостливую песню про чужую суровую сторону, там северное сияние неяркое, как дома, дальнюю зимовку, где мало ягеля, а потому слабые и неторопливые олени.

В песне были слова, которые даже постороннего человека не тронуть не могли. О том, как с молодой невесткой плохо обращаются муж и свекровь, она, плача, убегает в родной чум, но тут же за ней приезжает муж и забирает ее. Отец невесты говорит жениху, чтобы берег его дочь, а потом, плача, напевает:

– Если ты мне друг, о мой дорогой зять, – постарайся понять меня, если ты мне враг – постарайся понять меня. Если ты просто так – извини…

А к утру умирает от горя и тоски…

Женщины не успели допеть, как вышла нарядная Коко, несмотря на относительно теплую для севера погоду, она обула новенькие кисы, обшитые соболем, и надела разукрашенную малицу. В этой одежде она была похожа больше на живую игрушку, чем на невесту. А на милый ободок из бисера была прикреплена фата. Признаться, я первый раз в жизни видела невесту, которой фата была очень некстати.

Но Коко считается цивилизованной и очень модной девушкой, пожалуй, самой модной в этом стойбище. Потому, видимо, и надела фату, чтобы показать всем, насколько она современно может выглядеть. Наряд произвел потрясающий эффект на жениха, он восторженного взгляда не сводил с невесты целый вечер. Шаман осторожно взял молодых за руки в специально украшенный угол чума. Там была заранее заготовлена арка и жертвенник.

Под аркой молодым предстояло пройти три раза, взявшись за руки, затем три раза их обходил, окуривая, шаман. После чего они вместе с гостями слушали длинный монолог о генеалогическом древе своих родов, которое, согласно версии шамана, когда-то было единым.

Я добросовестно перевела москвичам рассказ. На что те отреагировали довольно своеобразно:

– Какое генеалогическое древо может быть у людей со здешними обычаями, которые подставляют своих баб под первого встречного. Ну откуда, спрашивается, откуда местный мужчина – хозяин чума, может знать, какой ребенок от него, а какой нет?

– Не все же так делают, – заступилась я за северян, – и, во-вторых, любимую жену не отдаст ни один таежник, но это так, частности. Вульгарный, на наш взгляд, обычай продиктовала сама эволюция, только подобным образом можно защититься от кровосмешения и как следствие вымирания рода. Да и не в крови дело, а в духе.

В духе Севера. Национальная принадлежность мало что определяет. Есть человек, и есть земля, на которой он живет. И эти взаимоотношения для ханты куда важнее всего остального. У русских тоже так случается, что не все отцы воспитывают родных детей, ну и какая разница?