На крыше храма яблоня цветет

– Там уж пусть муж решает, что тебе можно, а что нельзя. Я тебя ему отдаю чистую, неиспорченную. Тесто месить умеешь, лепешки стряпать будешь пока, а там дети пойдут, надо будет их воспитывать, чум свой справите, стадо у вас хорошее будет. Ну поплачь, давай поплачь, чай, навсегда родной чум покидаешь.

– Да ну, мам, неохота, размажу тушь, представляешь, какая буду страшная? Я, мам, тут вот что подумала, а если Тэтамбой любит ученых женщин и захочет поговорить со мной про математику или эту… политику, что ему отвечать?

– Коко! Ну что ты говоришь такое? Если бы Тэтамбой любил ученых, он что, в городе бы их не нашел? Он целых два года учился в училище на механика и приехал оттуда холостым, значит, ему дома нравится. И потом, ты ведь у нас умная, вон сколько всего знаешь про разные лифчики, духи, помады. Номера, размеры! Поди сыщи, такую, как ты! Да ни в жизнь! Фу ты, забыла! Забыла! Надо же багульник размять, шаман чем окуривать-то вас будет? Ну все, я пошла, а ты поплачь-поплачь, чтобы потом в жизни плакать не пришлось.

Тут в чум вошел хозяин, увидев дочь, стоящую у зеркала, направился к ней, на долю секунды замер, остановился, как бы оценивая, насколько она хороша, а потом, взял за рукав, повернул ее к себе и спросил:

– Скажи, Коко, только правду, чтобы я все знал с самого начала: у тебя были мужчины?

– Папа, что ты говоришь?..

Дочь подняла на него склеенные ресницы, и старик решил повторить вопрос:

– Ты спала с каким-нибудь мужчиной, как мы спим с твоей мамкой?

– Нет.

Старик удовлетворенно закряхтел и отправился к выходу.

– О-о-о, теперь Тэтамбой должен, должен хорошо нам будет. Каждый год гостинцы носить, нетронутую берет. Молодец, Коко!

Солнце потихоньку начинало садиться, на небе стал вырисовываться ярко-малиновый закат, олени в стаде стали ложиться, прилегли и собаки, а чум стал напоминать встревоженный муравейник, несмотря на то что кругом было светло, хозяева зажгли керосиновые лампы. Младший брат Коко включил магнитофон с песнями популярного певца, за что тут же от сестры получил подзатыльник, но магнитофон не выключил, а убежал вместе с ним в стадо. И только когда суматоха немного улеглась, хозяева на меня обратили внимание.

– А-а, журналистка, – улыбнулся отец невесты, – снова к нам приехала в тайгу. Почему такая бледная, что случилось? Болеешь? Ты, говорят, все стойбища в округе знаешь? Ну и какое лучше? Где белых оленей больше? Где волков меньше, а больше ягеля, а?

Я стояла, немного смущенная, не зная, что ответить. Признаться, я никогда не задавалась таким вопросом.

Хозяин внимательно осмотрел меня с головы до ног, улыбнулся и сказал:

– Айда за мной, счас лечить тебя будем. Эх, ты, ученая! А в позапрошлом году щеки-то у тебя были розовее нонешнего, и тела больше было на тебе. А теперь кожа да кости. А глаза-то как горят! Как горят! Так же все ночами пишешь? Что врачи-то говорят?

Вдруг хозяин резко замолчал, словно осекся, посмотрел виновато в пол, потом, погодя, погладил меня по плечам и добавил:

– А ты их не слушай. Врет нынче медицина, хоть за деньги, хоть так, а все равно врет. Эти их передовые технологии, мать их за ногу! До сих пор не изобрели хорошего лекарства от описторхоза. Придешь в больницу, а там лечат тебя как двадцать лет назад. Единственное, что изменилось, шприцы пластиковые сделали, а все остальное или как было, или еще хуже стало.

Увидев сына в стаде, хозяин прикрикнул:

– Шурка, а ну Чирка сюда, мигом!

Чирок – самый резвый молодой олененок в стаде.

Шурка побежал за ним, поймал и за уши упрямца приволок к отцу.

– Так-так-так, – начал командовать хозяин, обращаясь к сыну, – беги к чуму и найди стакашек какой, да смотри, чтобы чистый, да побыстрей. Одна нога тут, другая там. А то музыку твою сломаю, как в прошлый раз, помнишь?

При этих словах хозяин показал рукой на магнитофон.

Сын быстро вернулся с пластиковым стаканом и протянул его отцу.

– На хрена он мне-то, – сам держи и заодно Чирка сзади придерживай! – выругался сердито хозяин, нащупывая правой рукой на шее Чирка вену.

Я стояла как вкопанная, хозяин в то время достал из потайного кармана карандаш с врезанным в него лезвием, потер лезвие о рукав и осторожно надрезал Чирку вену.

Темно-красная кровь брызнула на меня, но хозяин в таких делах был мастером, он пальцем вену прижал, затем легонечко отпустил и подставил стакан. Маленький ручеек крови тут же направился в пластиковую посудину. Когда кровь набежала до краев, хозяин прижал пальцем вену, достал из кармана кусок не то глины, не то мела и аккуратно замазал место пореза. «Ну, теперь пущай», – обратился он к сыну.

Шурка Чирка отпустил, и тот со всех ног умчался в стадо. Минуты через полторы произошло то, что я, наверное, не забуду никогда. Стакан с кровью был протянут мне со словами «Пей».

Я посмотрела в глаза хозяина и его сына, в них читалось: «Только так можно выздороветь. Больше мы ничего не знаем. Не бойся, сначала страшно, а потом все будет хорошо. Мы в это верим», и… начала пить свежую кровь.