Нанкинская резня

К 1948 году известие о тяжелом положении Рабе добралось до Китая. Когда городское правительство Нанкина объявило, что Рабе нуждается в помощи, последовала потрясающая реакция, почти напоминающая завершение классического фильма Фрэнка Капры «Эта замечательная жизнь». За несколько дней выжившие после резни собрали в поддержку Рабе 100 миллионов китайских долларов, что тогда примерно равнялось 2000 американских – немаленькая сумма в 1948 году[509]. В марте того же года мэр Нанкина отправился в Швейцарию, где закупил в больших количествах сухое молоко, сосиски, чай, кофе, мясо, масло и варенье, которые доставили Рабе в четырех огромных пакетах. С июня 1948 года до сдачи столицы коммунистам жители Нанкина также ежемесячно отправляли Рабе посылку с едой, чтобы выразить свою искреннюю благодарность за его руководство Международной зоной безопасности[510]. Правительство Гоминьдана даже предложило Рабе бесплатное жилье в Китае и пожизненную пенсию, если он когда-либо пожелает вернуться[511].

Посылки стали даром богов для Рабе и его семьи. В июне 1948 года жители Нанкина узнали, насколько Рабе в них нуждался, получив от него несколько изобилующих благодарностями писем, которые поныне хранятся в китайских архивах[512]. До прибытия посылок семья собирала сорную траву, которую дети ели с супом. Взрослые питались практически сухим хлебом. Но в то время, когда Рабе писал свои письма в Нанкин, в Берлине исчез из продажи даже хлеб, что придало посылкам еще большую ценность. Вся семья благодарила за поддержку жителей Нанкина, и сам Рабе писал, что их поступок вернул ему веру в людей.

Рабе умер от инсульта в 1950 году[513]. Перед смертью он оставил письменное наследие своей работы в Китае – свыше 2000 страниц документов о событиях в Нанкине, которые он тщательно перепечатал, перенумеровал, переплел и даже проиллюстрировал. Эти документы включают свидетельства его и других иностранцев, газетные статьи, радиопередачи, телеграммы и фотографии зверств. Рабе, несомненно, понимал историческое значение этих данных; возможно, он даже предсказал их будущую публикацию. Через десять лет после его смерти мать Урсулы Рейнхардт нашла среди его бумаг дневники и предложила отдать их ей, но время для этого было неподходящее: Рейнхардт была беременна и занята подготовкой к школьным экзаменам, и, что более важно, боялась читать ужасное содержание дневников[514]. Когда она вежливо отказалась, сын Иоганна Рабе, доктор Отто Рабе, забрал эти документы. Находясь у него, они оставались неизвестными мировой общественности и даже немецким историкам на протяжении полувека.

Для подобной скрытности есть несколько объяснений. По словам Рейнхардт, сам Иоганн Рабе предупреждал сына, чтобы тот никому не говорил о существовании дневников. Вполне возможно, поводом для этого стало пережитое им в гестапо. Но есть и более фундаментальная причина, по которой семья не хотела сообщать о дневниках. Нацистское прошлое Рабе вызывало вполне понятное беспокойство среди некоторых членов его семьи, и в первые послевоенные годы было бы попросту политически некорректно публиковать документы нациста или хвалиться его подвигами, сколь бы достойными те ни являлись[515].

Другие нацисты из Комитета Нанкинской международной зоны безопасности также хранили молчание о пережитом. Вскоре после обнаружения бумаг Рабе я узнала о существовании еще одного дневника о тех событиях под названием «Судьбоносные дни в Нанкине», за авторством члена НСДАП Христиана Крёгера[516]. Его сын, Петер Крёгер, нашел экземпляр дневника в письменном столе отца, когда разбирал его вещи, после того как Христиан скончался. Как он писал: «Вам повезло, что ваше письмо добралось до меня именно тогда; если бы оно пришло всего на месяц раньше, я бы сообщил вам, что у моего отца имелось на данную тему лишь несколько газетных статей». И Петер до сих пор удивляется, почему отец никогда не рассказывал ему о Нанкинской резне или о своем дневнике. Подозреваю, причина связана с преследованием Рабе в Германии, после того как он отправил доклад о нанкинских событиях Гитлеру. Собственно, в конце дневника имеется рукописная пометка, несомненно, принадлежащая Крёгеру, которая многое объясняет: «Мне пришлось быть крайне осторожным»[517].