Наш общий друг. Часть 2

— Во всякомъ случаѣ вы знаете, сэръ, почему я очутилась здѣсь, — возразила Белла, чувствуя, какъ прежнее негодованіе подступаетъ ей къ груди. — Мистеръ Боффинъ мнѣ говорилъ, что вамъ извѣстна каждая строка, каждое слово духовнаго завѣщанія, какъ извѣстны и всѣ его дѣла. Неужели же недостаточно, что въ этомъ завѣщаніи мною распоряжаются, какъ какою-нибудь лошадью или собакой? И неужели вы тоже считаете позволительнымъ распоряжаться мною въ вашихъ планахъ и спекулировать мною тотчасъ послѣ того, какъ я перестала быть предметомъ общихъ насмѣшекъ и пересудъ? Неужели я весь свой вѣкъ обречена быть чьей-нибудь собственностью?

— Повѣрьте мнѣ, вы жестоко ошибаетесь, — повторилъ секретарь.

— Я была бы рада въ этомъ убѣдиться, — отвѣчала Бэлла.

— Сомнѣваюсь, чтобы вы могли когда-нибудь убѣдиться… Доброй ночи. Само собою разумѣется, что я приложу всѣ старанія, чтобы скрыть это наше свиданіе отъ мистера и мистрисъ Боффинъ, пока я работаю здѣсь. Даю вамъ слово, что то, на что вы жаловались, кончилось навсегда.

— Тогда я рада, что высказалась, мистеръ Роксмитъ. Это было для меня мучительнымъ и труднымъ дѣломъ, но оно сдѣлано. Если я васъ оскорбила, — простите меня. Я вспыльчива, пожалуй, даже взбалмошна и немного избалована, но, право, я не такъ дурна, какъ кажусь и какъ вы меня считаете.

Онъ выходилъ уже изъ комнаты, когда она, неожиданно смягчившись по свойственной ей своенравности, прибавила эти слова.

Оставшись одна, она откинулась на спинку отоманки и пробормотала: „Я и не знала, что прелестнѣйшая женщина можетъ быть такимъ дракономъ!“; потомъ встала, подошла къ зеркалу, посмотрѣлась въ него и сказала своему отраженію: „Ты положительно хорохорилась, дурочка“. Потомъ нетерпѣливо прошлась по комнатѣ въ самый дальній конецъ и прибавила про себя: „Жаль, что со мной сейчасъ нѣтъ папа: я бы поговорила съ нимъ о бракахъ по разсчету. Впрочемъ, оно, пожалуй, лучше, что его нѣтъ: бѣдняжка! я непремѣнно взъерошила бы ему волосы, будь онъ тутъ“. Потомъ она сѣла, отбросила свою работу, отбросила книгу, и запѣла вполголоса какую-то пѣсенку, — запѣла фальшиво и разсердилась на себя.

А что же дѣлалъ въ это время Джонъ Роксмитъ?

Онъ сошелъ внизъ, въ свою комнату, и тамъ зарылъ Джона Гармона еще на нѣсколько саженъ глубже въ землю. Потомъ онъ взялъ шляпу и вышелъ и, шагая въ Галловей или въ другое мѣсто (не все ли равно ему было — куда), набрасывалъ насыпь за насыпью на могилу Джона Гармона. Эта прогулка привела его домой на разсвѣтѣ. Онъ такъ трудился всю ночь, громоздя глыбу на глыбу земли надъ могилой Джона Гармона, что къ этому времени мертвецъ Джонъ Гармонъ лежалъ подъ цѣлымъ альпійскимъ хребтомъ, а могильщикъ его Джонъ Роксмитъ все еще наваливалъ на него горы, облегчая свою работу заунывною пѣсней: „Завалите его, придавите его, не давайте ему выходить!“

XIVТвердое рѣшеніе

Работа могильщика, заваливавшаго землей Джона Гармона, отнюдь не способствовала крѣпкому сну. Однако къ утру Джонъ Роксмитъ немного забылся и всталъ, укрѣпленный въ своемъ рѣшеніи. Теперь все прошло. Никакой призракъ уже не нарушитъ покоя мистера и мистрисъ Боффинъ. Невидимый и безгласный духъ посмотритъ еще нѣсколько времени на существованіе, съ которымъ онъ разстался, и затѣмъ навѣки оторвется отъ людей и событій, среди которыхъ ему не было мѣста.