Наш общий друг. Часть 3

Темная отъ спущенныхъ шторъ, тихая комната. Подъ окнами рѣка, текущая въ безбрежный океанъ. На постели человѣческая фигура, спеленатая, забинтованная, безпомощно лежащая на спинѣ, съ двумя безполезными руками въ лубкахъ, вытянутыми по бокамъ. Два дня, всего два дня пребыванія въ затемненной шторами комнатѣ такъ пріучили маленькую швею къ этой картинѣ, что она вытѣснила въ ея душѣ воспоминанія многихъ лѣтъ.

Онъ почти не шевелился съ минуты ея пріѣзда. Иногда глаза его были открыты, иногда закрыты. Когда они были открыты, въ ихъ немигающемъ взглядѣ, прикованномъ къ одной точкѣ прямо передъ нимъ, не мелькало никакой мысли, только лобъ минутами хмурился, и тогда на лицѣ появлялось что-то похожее на выраженіе не то удивленія, не то гнѣва. Тогда Мортимеръ заговаривалъ съ нимъ, и порой онъ настолько приходилъ въ себя, что пытался произнести имя друга. Но черезъ мигъ сознаніе уходило, и не было больше духа Юджина въ разбитой оболочкѣ Юджина.

Маленькую швею снабдили всѣми необходимыми для ея работы матеріалами и поставили для нея столикъ въ ногахъ кровати. Надѣялись, что, сидя такъ, подлѣ него, съ своей роскошной волной бѣлокурыхъ волосъ, падавшей на спинку стула, она, можетъ быть, привлечетъ его вниманіе на себя. Съ тою же цѣлью она принималась напѣвать вполголоса, когда онъ открывалъ глаза, или когда она видѣла, что онъ хмуритъ лобъ и на лицѣ его мелькаетъ слабое выраженіе, мимолетное, какъ тѣнь, скользящая по водѣ. Но до сихъ поръ онъ не замѣчалъ ея. Тѣ, кто надѣялся на присутствіе Дженни, были: докторъ, наблюдавшій за больнымъ, Лиззи, приходившая послѣ каждой своей смѣны, и Ляйтвудъ, ни на минуту не отходившій отъ него.

Прошло уже не два, а три дня. Прошло и четыре. Наконецъ, совершенно неожиданно, онъ сказалъ что-то шепотомъ.

— Что ты, мой дорогой?

— Ты сдѣлаешь, Мортимеръ?..

— Что?

— Пошлешь за ней?

— Юджинъ, она уже здѣсь.

Совершенно не сознавая, сколько времени прошло послѣ ихъ разговора, онъ думалъ, что они говорятъ все о томъ же.

Миссъ Дженни поднялась въ ногахъ кровати, мурлыча свою пѣсенку и весело кивая ему.

— Я не могу пожать вамъ руку, Дженни, — сказалъ Юджинъ съ чѣмъ-то похожимъ на его прежнее выраженіе въ глазахъ, — но я очень радъ, что вижу васъ.

Все это ей повторилъ Мортимеръ, потому что слова можно было разобрать, только близко наклонившись къ больному и внимательно слѣдя за его усиліями выговорить ихъ. Немного погодя онъ продолжалъ:

— Спроси ее, видѣла ли она опять своихъ дѣтей.

Мортимеръ не могъ этого понять, и даже Дженни не понимала, пока онъ не прибавилъ:

— Спроси ее, нюхала ли она опять свои цвѣты.

— Ахъ, знаю! Понимаю теперь! — воскликнула Дженни.

Она быстро подошла къ изголовью кровати. Мортимеръ уступилъ ей свое мѣсто, и, наклонившись надъ больнымъ, она сказала съ сіяющимъ взглядомъ:

— Это вы про тѣхъ дѣтей, что, бывало, спускались ко мнѣ съ неба длинными лучезарными рядами и приносили мнѣ облегченіе и покой? Про тѣхъ дѣтей, что уносили меня съ собой къ небу и доставляли мнѣ счастье и радость?

Юджинъ улыбнулся.

— Да.

— Я больше не видала ихъ съ тѣхъ поръ. Теперь я никогда ихъ не вижу; но вѣдь я почти и не страдаю теперь.

— Какая это была прелестная греза! — сказалъ онъ.

— Но зато я опять слышала пѣніе моихъ птичекъ и нюхала мои цвѣты. Да, правда! — подхватила дѣвочка съ восторгомъ. — И, Боже! — что это было за прекрасное, божественное пѣніе, и какъ удивительно сладко пахли цвѣты!

— Останьтесь здѣсь, помогите ходить за мной, — проговорилъ онъ спокойно. — Мнѣ бы хотѣлось, чтобы ваши видѣнья посѣтили васъ здѣсь прежде, чѣмъ я умру.

Она прикоснулась рукой къ его губамъ, потомъ тою же рукой прикрыла себѣ глаза и воротилась къ своей работѣ, тихонько напѣвая пѣсенку. Онъ съ видимымъ удовольствіемъ слушалъ пѣсенку, пока она не затихла.

— Мортимеръ!

— Я здѣсь, мой дорогой.

— Дай мнѣ чего-нибудь… удержи меня здѣсь еще на нѣсколько мгновеній…

— Удержать тебя здѣсь, Юджинъ?

— Да. Не дай мнѣ опять уйти туда… въ ту неизвѣстную страну, гдѣ я постоянно блуждаю… Я чувствую, что я только что воротился оттуда и что сейчасъ опять начну странствовать тамъ… Удержи меня, мой другъ!

Мортимеръ далъ ему изъ возбуждающихъ средствъ того, что можно было дать съ безопасностью (всѣ они были тутъ же, подъ рукой) и наклонился надъ нимъ, собираясь предостеречь его, чтобъ онъ не говорилъ слишкомъ много, какъ вдругъ онъ сказалъ:

— Не запрещай мнѣ говорить. Я долженъ говорить. Если бъ ты зналъ, какая это мука сознавать, что уходишь куда-то… И какъ невыносимо тяжело блуждать въ тѣхъ невѣдомыхъ странахъ… Гдѣ онѣ, Мортимеръ, — эти безконечныя страны? Вѣрно, на неизмѣримомъ разстояніи отъ насъ?

По лицу друга онъ понялъ, должно быть, что теряетъ сознаніе, потому что черезъ секунду прибавилъ:

— Не бойся, я еще не ушелъ… О чемъ бишь я говорилъ?

— Ты хотѣлъ что-то сказать мнѣ, Юджинъ. Мой добрый, бѣдный другъ! Ты хотѣлъ что-то сказать своему старому другу, — тому, кто всегда любилъ тебя, восхищался тобой, подражалъ тебѣ во всемъ, кто былъ ничто безъ тебя и теперь — видитъ Богъ! — съ радостью легъ бы на твое мѣсто, если бъ могъ.

И Мортимеръ закрылъ лицо руками.