Наш общий друг. Часть 3

Мистеръ Боффинъ свелъ ее внизъ, усадилъ въ экипажъ, и видѣлъ, какъ ее повезли, такую худенькую и безпомощную, совсѣмъ исчезавшую подъ широкимъ фартукомъ желтаго фаэтона, изъ-за котораго выглядывали только ея бѣдные заплаканные глазки, точно глазки наказаннаго ребенка, который въ припадкѣ горя и раскаянія, жалобно выглядываетъ изъ своего угла, куда его поставили за какой-нибудь дѣтскій проступокъ.

Вернувшись въ столовую, мистеръ Боффинъ увидѣлъ, что мистрисъ Ламль все еще стоитъ по одну сторону стола, а мистеръ Ламль по другую.

— Я позабочусь, — сказалъ онъ, показывая имъ билеты и ожерелье, — чтобъ все это было возвращено по принадлежности.

Мистрисъ Ламль взяла съ углового столика свой зонтикъ и теперь обводила имъ узоръ на скатерти обѣденнаго стола, какъ незадолго передъ тѣмъ обводила на обояхъ стѣны въ квартирѣ мистера Твемло.

— Надѣюсь, вы не скажете ей правды, мистеръ Боффинъ? — проговорила она, поворачивая къ нему голову, но не подымая глазъ.

— Нѣтъ, не скажу, — отвѣчалъ мистеръ Боффинъ.

— Я разумѣю насчетъ того, чего стоитъ ея другъ, — пояснила она ровнымъ голосомъ, упирая на послѣднее слово.

— Нѣтъ, — повторилъ онъ. — Я только намекну ея родителямъ, что за ней слѣдуетъ немножко присматривать, но больше ничего имъ не скажу.

— Мистеръ Боффинъ! Мистеръ Боффинъ! — заговорила Софронія, продолжая чертить съ особенной старательностью. — Мнѣ кажется, на свѣтѣ не много людей, которые на вашемъ мѣстѣ отнеслись бы ко мнѣ такъ бережно, съ такимъ вниманіемъ, какъ вы. Желаете вы принять мою благодарность?

— Благодарность всегда можно принять, — сказала съ обычнымъ своимъ добродушіемъ мистриссъ Боффинъ.

— Въ такомъ случаѣ благодарю васъ обоихъ.

— Софронія, вы, кажется, расчувствовались, моя милая? — спросилъ насмѣшливо ея супругъ.

— Полноте, сэръ! — перебилъ его мистеръ Боффинъ. — Хорошо думать о другомъ — вещь совсѣмъ не плохая. Не плохо и то, когда другой хорошо думаетъ о тебѣ. Мистрисъ Ламль ничего не потеряетъ, заслуживъ чье-нибудь доброе мнѣніе.

— Премного обязанъ. Но я обращался съ вопросомъ къ мистрисъ Ламль.

Она все чертила по скатерти съ мрачнымъ, неподвижнымъ лицомъ, и не отвѣтила ему.

— А спросилъ я потому, — продолжалъ Альфредъ, — что я и самъ склоненъ расчувствоваться, видя, какъ вы присваиваете чужія деньги и вещи, мистеръ Боффинъ. Наша Джорджіаночка вѣрно сказала, что три пятифунтовые билеты лучше, чѣмъ ничего, и если продать ожерелье, то на вырученныя деньги можно купить кое что.

— Да, если продать, — добавилъ мистеръ Боффинъ, пряча ожерелье въ карманъ.

Альфредъ слѣдилъ за нимъ глазами и такимъ же жаднымъ взглядомъ проводилъ билеты, которые тоже исчезли въ жилетномъ карманѣ мистера Боффина. Потомъ онъ, не то съ раздраженіемъ, не то съ насмѣшкой, посмотрѣлъ на свою супругу. Она все чертила на столѣ, но пока она чертила, въ ней совершалась борьба, и эта борьба нашла себѣ выраженіе: кончикъ ея зонтика привелъ по скатерти нѣсколько глубокихъ послѣднихъ штриховъ, и изъ глазъ ея упало нѣсколько слезинокъ.

— Чортъ бы побралъ эту женщину! Она и въ самомъ дѣлѣ расчувствовалась! — вскрикнулъ Ламль.

Она отошла къ окну, ежась подъ его гнѣвнымъ взглядомъ, съ минуту постояла тамъ, глядя на улицу, и повернулась къ нему совершенно спокойная.

— До сихъ поръ вы не имѣли причинъ жаловаться на мою сентиментальность, Альфредъ; не будете имѣть ихъ и въ будущемъ. Не обращайте на меня вниманія… Мы, вѣроятно, скоро уѣдемъ заграницу на заработанныя деньги?

— Да, скоро уѣдемъ, вы это сами знаете. Вы знаете, что намъ надо уѣхать.

— Я не возьму съ собой своей сентиментальности, будьте покойны. Впрочемъ меня, все равно, скоро отучили бы отъ нея. Но вся она цѣликомъ останется здѣсь… Да уже и осталась… Вы готовы, Альфредъ?

— Какого же черта я ждалъ, Софронія, какъ не васъ?

— Ну такъ идемъ. Я очень жалѣю, что изъ-за меня задержалось наше великолѣпное отбытіе изъ этого дома.

Она вышла, и онъ послѣдовалъ за ней. Мистеръ и мистрисъ Боффинъ были настолько любопытны, что, тихонько приподнявъ штору, смотрѣли, какъ они пошли по длинной улицѣ, удаляясь отъ дома. Они шли подъ руку дружной, солидной четой, но повидимому не разговаривали другъ съ другомъ. Было бы, можетъ быть, слишкомъ смѣло предположить, что подъ этимъ солиднымъ семейственнымъ видомъ скрывается нѣчто въ родѣ стыда двухъ мошенниковъ, скованныхъ вмѣстѣ невидимыми кандалами; но ничуть не слишкомъ смѣло утверждать, что они до смерти надоѣли другъ другу, что они были противны сами себѣ и что имъ опротивѣло все на свѣтѣ.

Завернувъ за уголъ, супруги Ламль все равно что выбыли изъ здѣшняго міра, по крайней мѣрѣ для Боффиновъ, ибо съ этой минуты ни мистеръ, ни мистрисъ Боффинъ никогда больше ихъ не встрѣчали.

IIIЗолотой мусорщикъ снова падаетъ во прахъ