Наш общий друг. Часть 3

— Что ты, Беллочка! Я совсѣмъ не не въ духѣ,- сказалъ отецъ. — Я веселъ, какъ птица. — И лицо его подтверждало это.

— Ну, если вы такъ увѣрены, что вы не не въ духѣ, то значить это я не въ духѣ. Такъ и не будемъ больше объ этомъ говорить… Джонъ, надо дать чего-нибудь поужинать этому человѣчку.

— Конечно, мой другъ.

— Сколько страницъ тетради онъ, должно быть, перемазалъ въ своей школѣ! Взгляните вы на его руки; ни на что не похожи! — продолжала Белла, взявъ его руку и легонько ударивъ по ней. У, какой замарашка!

— Это правда, моя дорогая, — сказалъ херувимчикъ. Я только что хотѣлъ попросить позволенія вымыть руки и не успѣлъ: ты такъ скоро все подмѣтишь.

— Пожалуйте, сэръ! — закричала она, взявъ его за борты сюртука. — Пойдемте, васъ умоютъ. Вамъ нельзя позволить мыться самому. Идемте, сэръ!

И херувимчика, къ его искреннему удовольствію, увели въ умывальную, гдѣ Белла намылила ему лицо и намылила ему руки, и терла его, и скребла, и поливала водой, и вытирала полотенцемъ, пока онъ не раскраснѣлся, какъ свекла, до самыхъ ушей.

— Теперь васъ надо причесать, сэръ, и щеткой пригладить, — сказала она хлопотливо. — Посвѣти-ка мнѣ, Джонъ… Ну, сэръ, закройте глаза и стойте смирно! Дайте, я возьму васъ за подбородокъ. Будьте же умницей и дѣлайте, что вамъ велятъ.

Ея отецъ повиновался съ полной готовностью, и она принялась старательно, методически убирать ему волосы: сначала расчесала ихъ гребнемъ и спустила всѣ на передъ, потомъ сдѣлала проборъ, потомъ стала накручивать на малецъ и взбивать, поминутно откидываясь къ Джону, чтобъ хорошенько взглянуть на результаты своей работы. И Джонъ всякій разъ принималъ ее на незанятую руку и поддерживалъ, пока терпѣливый херувимчикъ стоялъ въ ожиданіи окончанія своего туалета.

— Ну вотъ! — сказала Белла послѣ двухъ-трехъ послѣднихъ мастерскихъ мазковъ. — Теперь васъ можно, пожалуй, принять за приличнаго мальчика. Надѣвайте вашу курточку и пойдемъ: сейчасъ вы получите ужинъ.

Когда херувимчикъ облекся въ свой сюртукъ, его опять повели въ его уголокъ въ столовой, гдѣ Белла собственноручно накрыла для него на столъ и подала ему ужинъ на подносѣ.

— Постойте минуточку, сэръ. Надо поберечь ваше платье. — И она все такъ же методически подвязала ему салфетку вокругъ шеи.

Пока онъ ужиналъ, она сидѣла подлѣ него, то читая ему наставленія въ родѣ того, чтобъ онъ держалъ вилку за ручку, какъ благовоспитанный мальчикъ, то разрѣзывая ему жаркое, то наливая вино. Все это было мило и забавно, какъ всегда, потому что Белла часто обращалась съ своимъ добрымъ отцомъ, какъ съ игрушкой, и всегда приводила его этимъ въ восторгъ, и все-таки на этотъ разъ въ ней проглядывало что-то новое, необычное. Не то, чтобъ она была менѣе обыкновеннаго весела или шутила не такъ искренно, — нѣтъ! Но мужу ея почему-то казалось, что у нея была болѣе важная, чѣмъ онъ думалъ, причина говорить то, что она недавно сказала ему: онъ видѣлъ, что за всѣми ея теперешними шалостями кроется какая-то серьезная мысль.

Такъ думалъ ея мужъ, и догадка его подтверждалась еще вотъ чѣмъ. Когда Белла, раскуривъ трубку своему отцу, приготовила ему грогу, она опустилась на свой стулъ между нимъ и мужемъ и, прислонившись къ мужу, задумалась. Задумалась такъ крѣпко, что когда отецъ ея поднялся прощаться, она вздрогнула и оглянулась кругомъ, какъ будто забыла, что онъ тутъ съ ними.

— Джонъ, ты пойдешь немножко проводить папа?

— Да, дорогая. А ты?

— Я не писала Лиззи Гексамъ съ тѣхъ поръ, какъ сообщила ей, что у меня есть женихъ — настоящій женихъ. Я давно уже собираюсь сказать ей, какъ вѣрно она мнѣ предсказала въ тотъ день, когда мы съ ней сидѣли у камина, и она прочла въ горящихъ угольяхъ, что я пойду въ огонь и воду за того, кого полюблю. Мнѣ хочется сказать ей это сегодня. Я останусь и напишу ей.

— Ты устала.

— Ничуть не устала, Джонъ. Мнѣ хочется написать Лиззи… Покойной ночи, папа. Покойной ночи, мой милый, добрый, родной!

Оставшись одна, она усѣлась за свой столикъ и написала Лиззи длинное письмо. Едва она успѣла кончить его и перечесть, какъ воротился ея мужъ.

— Вы какъ разъ во-время, сэръ, — сказала она. — Я намѣрена исповѣдывать васъ. Вотъ я сложу только это письмо, и тогда вы сядете на мой стулъ, а я на скамеечку (хотя по настоящему это вамъ, какъ кающемуся, слѣдовало бы сидѣть на скамеечкѣ), и вы увидите, какъ строго я примусь за васъ.

Она сложила письмо, запечатала, надписала адресъ, обтерла перо и средній свой пальчикъ, потомъ заперла и отодвинула въ сторону свою конторку. Продѣлавъ всѣ эти дѣла съ видомъ самой строгой дѣловитости (которой позавидовала бы сама Британская хозяйка, хотя навѣрно не закончила бы такимъ музыкальнымъ смѣхомъ) она усадила мужа на свой стулъ, а сама сѣла на скамеечку у его ногъ.

— Ну, сэръ, начнемъ съ начала… Какъ ваше имя?

Трудно было придумать вопросъ, который такъ прямо задѣвалъ бы его тайну. Но онъ не измѣнился въ лицѣ и не выдалъ себя. Онъ отвѣтилъ ей просто:

— Джонъ Роксмитъ, милая.

— Умный мальчикъ!.. Кто далъ вамъ это имя?