Nature Morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя

В ранних произведениях Гоголь еще видит далевым, панорамным зрением. Белый подчеркивает единство линии взгляда и образуемой ею фигуры; расстояния воспринимаются в некой прозрачной дымке, в которой купается все видимое, – воздушная аура дышит. Ближний взгляд легко переходит в дальний и возвращается к себе так же свободно. Глаз широко раскрыт, да и его обращенность к миру отличается доверием и радостью видения. История мгновенно оборачивается географией, а география – историей. Этот далеко видящий вокруг себя глаз достигает удивительной вышины, зависает над миром и не нуждается в дополнительной опоре, он неподвижен и непричастен движению видимого – поверх видимого и на любой высоте, вне фокуса. Еще не так важна более поздняя микроскопическая преданность деталям. Географическое и историческое – все это лишь разметки и карты, которыми вычерчивается траектория совершенно свободного глаза, глаза парящего, вознесенного на птичью высоту, и там застывшего. Высшая точка открывает перспективу, включающую перспективы всех более низких точек прежних орбит. Эффект движения создается не изменением позиции наблюдателя, ведь он остается неподвижным и при каждой смене перспективы. Высшая иллюзия полета – это представлять себе движение исключительно в зависимости от позиции наблюдения, приписывать его не реальным событиям, а только расширяющемуся горизонту, как если бы наблюдатель, оставаясь неподвижным и в том же самом месте, вертикально возносился к высшей точке небесной сферы, с которой рассказываемая история становиться географией. Заметим, что почти все персонажи так или иначе имеют отношение к тотему птиц: летающие Хома Брут, кузнец Вакула, бричка Чичикова (само-летная).

Гоголь с восторгом выстраивает в ряде своих статей и первых опытов исторического миросозерцания целую серию мировых карт. История как часть географии, но и сама география как фантастическая, «невероятная» анатомия земли. Эта склонность к картографии исторического пространства, конечно, отвечает общей романтической тенденции к обзору дальних, глубоких перспектив (величественных мировых ландшафтов). Для Гоголя она имеет еще и дополнительное значение как идеальный телесный образ мирового, который полностью подчиняется игре воображения, и где никакое знание не может быть препятствием. Поэтому история и возможна лишь как гео-графия. Бесспорно, Гоголь – фантастический картограф, особенно в это замечательное пятилетие 30-х годов (1830–1835), подытоженное выходом в свет тома «Арабесок». Основной принцип наблюдения все тот же – учреждение высоты. Так, в своих набросках по архитектуре (кстати, как части предмета «гео-графии») Гоголь уповает на великие башни, «двадцатиэтажные громады»: «Воображение живее и пламеннее стремится в высоту, нежели в ширину; и потому готическую архитектуру нужно употреблять только в церквах и строениях, высоко возносящихся. Линии и безкарнизные готические пилястры, узко одна от другой, должны лететь через все строение. Горе, если они отстоят далеко друг от друга, если строение не превысило по крайне мере вдвое своей ширины, если не втрое! Оно тогда уничтожилось само в себе. Возносите его таким, каким оно быть должно: чтобы выше, выше, сколь можно выше, поднимались его стены, чтобы гуще, как стрелы, как тополи, как сосны, окружали их бесчисленные угольные столбы! Никакого перереза, или перелома, или карниза, давшего бы другое направление или уменьшившего бы размер строения! Чтобы они были ровны от основания до самой до вершины! Огромнее окна, разнообразнее форму, колоссальнее их высоту! Воздушнее, легче шпиц! Чтобы все, чем более подымалось к верху, тем более летело и сквозило. И помните самое главное: никакого сравнения высоты с шириной. Слово ширина должно исчезнуть. Здесь одна законодательная идея – высота»[239]. Высота – основной инструмент картирования. Гоголь даже доказывает, почему так необходима вертикаль вознесения при постройке столиц империи. Да, именно потому, чтобы иметь возможность наблюдать события, которые происходят или могут происходить в тех пределах, которые установлены «птичьей» точкой наблюдения, возносясь ввысь, мы во все большем и полном обзоре охватываем местность, простирающуюся вокруг[240]. И не просто наблюдаем мы строим на этом дальнодействии нашего взгляда прошлое и тем самым историю мира.