Nature Morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя

В. Шкловский увидел в «Опавших листьях. Короб-1, 2», «Уединенном» – последних книгах Розанова очертание нового литературного жанра, героическую попытку «уйти из литературы», «…“сказаться без слов, без формы” – и книга вышла прекрасной, потому что создала новую литературу, новую форму»[319]. Оригинальность Розанова в том, что он исключил в своих записях отношение к себе как автору, осознающему свою ответственность (моральную, гражданскую, юридически-политическую). Исключил всякий самоконтроль. Иначе говоря, интимно обыденный стиль письма Розанова ничем не обязан его самооценке в качестве пишущего. Кто будет отрицать, что любое слово, обновляющее литературную практику своего времени, как бы оно ни выбивалось из общепринятой языковой нормы, может быть сведено к собственной форме и далее к пониманию ее как выбора определенной стратегии. Розанов превратил свой недостаток – известное безразличие к форме – в достоинство нового, им изобретенного стиля. Не писатель формы, а писатель непосредственно чувственного, писатель-«полетчик», не «строитель»; пишет так, как читает – маленькими, мельчайшими островками. И кто сказал, что писатель, равнодушный к классической норме литературного стиля, является бесформенным и не может систематически мыслить? Просто принцип формы здесь отличается от известного отношения формы/содержания. Стратегия, нацеленная на выражение близости переживания к высказываемой мысли, – не «прием», а спонтанная практика телесного письма: мыслит не один ум, а вместе с ним мыслит задушевно-теплое, самое ближайшее, существующее в случайные мгновения письма. Учиться мыслить физиологически естественно и свободно.

Можно назвать приемом недопустимое сближение двух рядов времени: с одной стороны, времени мысли (ее «со-переживания»), с другой – эмпирическое бытовое время, я бы даже сказал, физиологически и телесно «обытовленное». В таком случае мы должны предположить некую цель, которая лежит за границами опыта, который важен для Розанова:

«Место и обстановка “пришедшей мысли” везде указаны (абсолютно точно) ради опровержения фундаментальной идеи сенсуализма: “nihil est in intellectu, quod non fuerat in sensu”, “нет ничего в уме, чего бы не было раньше в ощущениях”. Всю жизнь я, наоборот, наблюдал, что in intellectu происходящее находится в полном разрыве с quod fuerat in sensu. Что вообще жизнь души и течение ощущений, конечно, соприкасаются, отталкиваются, противодействуют друг другу, совпадают, текут параллельно: но лишь в некоторой части. На самом же деле жизнь души и имеет другое русло, свое самостоятельное, а, самое главное, – имеет другой исток, другой себе толчок.

Откуда же?

От Бога и рождения.

Несопадение внутренней и внешней жизни, конечно, знает каждый в себе: но в конце концов с очень ранних лет (13-ти, 14-ти) у меня это несовпадение было до того разительно (и тягостно часто, а “служебно” и “работно” – глубоко вредно и разрушительно), что я бывал в постоянном удивлении этому явлению (степени этого явления); и пиша здесь вообще все, что поражало и удивляло меня, как и что “нравится” или очень “не нравится”, записал и это. Где против “природы вещей” (время и обстановка записей) нет изменения ни йоты.

Это умственно. Есть для этих записей обстановки и времени и моральный мотив, о котором когда-нибудь потом»[320].