Nature Morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя

Розановская мысль приспосабливается к этому новому союзу души/тела и мысли. Как будто мысль не может быть выведена из хронологически датированного места («где и как она пришла в голову»), но, с другой стороны, она ведь случайна или, во всяком случае, таковой предстает, и тогда физиологична; мысль in statu nascendi, т. е. рождается из чувства, а не из другой мысли. Текст делится на две записи: одна фиксирует случайный поток мысли, другая, в скобках уточняет время, место и состояние пишущего, своего рода физиологию быта (например: «устал писать, да и позвали к чаю», «за вечерним чаем», «когда болел живот. В саду».)

– Развлеки меня, – говорит читатель с брюхом, беря «Опавшие листья».

– Зачем я буду развлекать тебя. Я лучше дам тебе по морде. Это тебя лучше всего развлечет.

В. В. Розанов. Сахарна

3

Мысль записывается, но не излагается и не доказывается. Датировка времени (день, вечер, час), место, состояние на данный момент – внизу, под текстом или его сопровождает. Это как подпись: записал В.В. Розанов. Так создается пространство близости, где мысли оседают в виде знаков, фиксирующих различного рода случайные физиологические и чувственные состояния пишущего. Мыслью оказывается организация ощущений во времени. Частная мысль, имеющая жизненный смысл только для того, кто ее записывает, становится открыто публичной. Есть жизнь как жизнь, лишенная внутренней формы и завершенности, где мысли возникают исподволь, повторяются и безвозвратно исчезают, если их не удерживать. Так, например, «Уединенное», «Апокалипсис» или «Короба» – не «книги», не «дневники», к тому же это и не литература, точнее, это нелитература в самой литературе[321]. Частная жизнь, попадая в сферу публичности или внешнего интереса, конечно, перестает быть частной. Сокровенное, тайное письмо или запись о себе полны смысла для того, кто пишет, но не для тех, кто читает (заглядывая через плечо). Поэтому часто дневники шифровались, прятались и сжигались, чтобы их не коснулся чужой взгляд. Мы знаем, например, что забота о рукописях и бумагах была всегда велика у многих известных авторов. Некоторые, такие как Т. Манн, вели свою частную переписку в духе литературного приема, предполагая ее несомненную ценность для современников. И видели в ней часть литературной работы. Другие уничтожали свои архивы и произведения, не позволяли публиковать дневники и незаконченные рукописи. Частная жизнь потому и частная, что ее не открыть, не увидеть, ведь она составляет самую ближайшую («интимнейшую») сферу существования человека, на которую никто не может посягать. Каждый пытается ее скрыть, сделать недоступной для других. Розанов же делает свою частную жизнь предметом общественного интереса. И не боится этого. Подобная открытость частной жизни позволяет ему быть непоследовательным, неверным, осуждаемым и презираемым, но всегда открытым своим и любым мыслям.

4

Случайность записи как определяющий фактор. Но эта случайность и бессвязность кажется намеренной, ведь речь все-таки идет о мыслях. Розанов записывает, потому что размышляет, или размышляет, когда записывает? Записать первое, что приходит на ум, не второе и не третье. О чем-то подобном говорил Монтень: я размышляю только тогда, когда пишу. Противоречия в мыслях нейтрализуются именно случайностью записи. Что делать, если мне пришла в голову именно эта совершенно «ничтожная» мысль, отвергнуть ее или все-таки записать? Конечно, записать, ибо нет и не может быть отвергнутых мыслей. И потом, кто сказал, что мысль нельзя донести в ее нелепости, «не к месту» высказанной, бессвязной? Не принижает ли Розанов ценность посмертного архива? Более того, он невольно ставит его под сомнение, превращая случайные записи в то, что формалист Шкловский называл произведением. Тогда архив – не собрание «лучших» мыслей, а заметки, наблюдения, «пробы пера», пестрая смесь потерявшего ценность подготовительного материала. Отрицать архив – это значит ввести жизнь в саму мысль: «Больше всего приходят мысли в конке. Конку трясет, меня трясет, мозг трясется, и из мозга вытрясаются мысли (в конке)»[322].

Жить – это писать, жизнь – это письмо. Желание письма – это и есть необходимость существовать имманентно бытию, т. е. с максимальной к нему близостью.