Nature Morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя

«Мы сидели раз небольшим кружком и разговаривали на разные темы, частью философского, частью религиозного значения. Один из собеседников, занимающихся в настоящее время детальным изучением биографии Гоголя, рассказал о следующем факте из его жизни, от которого я тоже не мог заснуть. Гоголь в предсмертные месяцы находился в религиозном экстазе. Его окружали различные аристократические особы, кажется, ничтожного значения. Вдруг приезжает к нему человек действительно достопримечательный, отец Матвей, из Ржева, его интимный близкий друг, человек суровый, печальный, сильного душевного настроения и последовательно сухого взгляда. В том-то все и дело, что этот от. Матвей был для своего времени, может быть, столь же замечательное и сильное и яркое явление, как умиравший писатель, и только жизнь его проходила в безвестности. Но ведь есть праведники и без биографии? не попавшие в святцы? Гоголь весь встрепенулся, когда приехал нужный и любимый и почитаемый друг. Он его напутствовал. Гоголь уже от всего отрекся, от суеты, славы, литературы и, казалось, примирился с Богом. – “Нет еще примирения, – сказал ему от. Матвей, – отрекись от Пушкина и любви к нему: Пушкин был язычник и грешник”.

Гоголь затрепетал. Вот когда нож вошел под ребро и дошел до сердца и остановился с вопросом. А вопрос был предсмертный, и мы не должны судить Гоголя с наших точек зрения, сытых и беззаботных, а с точки зрения и в положении Гоголя. Признаюсь, я тоже затрепетал, узнав об этом вопросе, и вдруг вспомнил, что ведь точно такой же был в сущности предложен вопрос ап. Павлом и эллиноримскому миру: “Отрекись от Гомера, отрекись от Виргилия. Отрекитесь от маленьких и горделивых своих республик, и склоните выю под смиренным зовом: рабы – повинуйтесь господам своим! И вы – не умрете, исторически и всячески, но воскреснете в новую жизнь – духовных восторгов и возбуждения”»[335].

Гоголь (1902)

«Гоголь – какой-то кудесник. Он создал третий стиль. Этот стиль назвали “натуральным”. Но никто, и Пушкин не создавал таких чудодейственных фантазий, как Гоголь. “Вий” и “Страшная месть” суть единственные в русской литературе, по фантастичности вымысла, повести, и притом такие, которым автор сообщил живучесть, смысл, какое-то странное доверие читателя и свое. Я хочу сказать – в них чуешь какую-то истину, хотя их фабула переступает границы всякой возможности. Разве меньше, так сказать, фантазии мысли, фантазии мышления, узких и странных его коридорчиков, в “Невском проспекте”, в “Риме”? Наконец, что за странность рассказывается нам в “Носе”?! Но при этом, действительно, рядом с этим могуществом и с этим призванием к фантастическому Гоголь имел равное могущество и равное призвание и к натуральному, натуралистическому»[336].

«Биографы гадают и, по всему вероятию, никогда не разгадают Гоголя. А есть что разгадывать. Все знают о его скрытности и притворстве; но нельзя же отрицать, что в творчестве своем он был безмерно искренен, горел, пылал в нем и не притворным смехом, и не притворною любовью. И все-таки общее резюме о нем биографов: “Гоголь молчалив и загадочен, как могила; ничего в нем не понимаем”. При бесспорной искренности его творений, к которым мы так мало имеем окончательного “ключа”, остается думать, что Гоголь принадлежал к тем редким мятущимся и странным натурам, которые и сами от себя не имеют “ключа”. “Посланец божий” – вот ему и всем таким имя. Гоголь не имел очень большого самообладания. Посмотрите: он впечатлителен, он отдается влияниям, от Пушкина до священника Матвея Ржевского, – он, столь могущественный человек. Он слаб, он ищет опоры, этот насмешник и скрытный человек. Что же это значит? Он вечно борется с собою: он вечно кого-то поборает в себе. “В нем был легион бесов, – как сказано о ком-то в Евангелии, – и они мучат и кричат в нем”. И Гоголь был похож на такого “бесноватого”, или, пожалуй, на “ящик Пандоры” с запертыми в нем самыми противоположными ветрами. Он вечно боится что-то “выпустить” из себя, таится, хитрит, не говорит о себе всего другим; и вместе в этих других явно ищет опоры против кого же, если не против себя»[337].

«Во всяком случае “чародей”, даже с преобладающими добрыми намерениями, так сказать, “колдует с филантропическим образом мыслей”, но все-таки с этим именно древним ведовским в себе началом, был в натуре Гоголя; от этого “Вия” в нем, “огромного, во всю стену обросшего землей, с железными веками на очах” – шла его таинственная и рациональная сила, его ведение настоящего и в значительной степени будущего. Только такой “ведун” мог написать “Невский проспект”, “Портрет”, “Коляску” и около нее “Рим”; задумать и Собакевича и Улиньку; смешаться и в слезах, и в смехе, удивляя друзей и оставляя недоумение в потомстве»[338].

На закате дней (1907). К 55-летию литературной деятельности Л. Н. Толстого