Nature Morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя

«И все же, за всеми этими возможными объяснениями, Гоголь остается темен и темен. Все объяснения и, так сказать, самый метод объяснителъности грешат тем именно, что они рациональны… Тут чем понятнее и «разумнее», тем дальше от действительности, которая заключается именно в неразумности, тьме, в смутном. Гоголь, очевидно, был болен или очень страдал, – но не от тех маленьких пороков, которые называют в связи с его именем и от которых ничего особенного не случается, как это хорошо известно медикам. Раннее написание “Записок сумасшедшего”, в такой степени правдоподобных, указывает, что ему вообще знакома была стихия безумия… При его остром уме, непрерывной наблюдательности, при его интересе к действительной жизни, – тогда как формы умственного расстройства прежде всего связываются с полной апатией к реальной действительности, – правдоподобнее всего предположить, что боль и страдание, возможный хаос и дезорганизация прошли не через ум его, а через совесть и волю… Здесь была какая-то запутанность, и в этом скрывается главный “икс”, которого рассмотреть мы никак не можем…»[347].

<p>Гений формы (1909). (К 100-летию со дня рождения Гоголя)</p>

Здесь происшествие совершенно закрывается туманом, и что далее произошло, решительно ничего неизвестно.

Гоголь

«У Гоголя невозможно ничего забыть. Никаких мелочей. Точнее, у него все состоит из мелочей, за схему мелочей, за инвентарь мелочей он не умеет переступить: но они сделаны так, каждая из них сделана так, что не уступит…ну, Венере Медицейской. Все полно такой действительности, такого реализма

, такого совершенства вычерченности, на котором поистине не лежит никакого упрека. Греки подписывали под статуями: “делал” (такой-то), а не “сделал”, сказывая этим о недовольстве своем, о незаконченности создания. Под всем, им написанным, Гоголь по справедливости мог написать: “сделал Гоголь”. Он сам иногда проговаривается о “последней ретуши” живописца, любит – в лирических местах – повторять о “резце художника” и “дивном мраморе, вышедшем из его рук”. Это какая-то безотчетная любовь к формулам, которые так выражают его суть: у него, Гоголя, везде “последняя ретушь” и не ошибающийся резец, который режет чудотворную действительность.

Но – маленькую, пошлую, миниатюрную»[348].

«Гоголь представляет, может быть, единственный по исключительности в истории пример формального гения, т. е. устремленного единственно на форму, способного единственно к форме, чуткого единственно к форме, в ней одной, до известной степени, всеведующего и всемогущего. И – без всякой чуткости, без всякой мощи, без всякого ведения о содержании, о мысли, о “начинке”»

[349].

«И в людях он не описал ни одного движения мысли, ни одного перелома в воззрениях, в суждении. Все “недвижно”… Наведет зеркало и осветит человека, изумительно осветит, – как никогда и никто не умел. Но и только. Дивный телескоп его глаза поворачивается к другому предмету, все по типу “обозрения инвентаря”, следуя каталогу или словарю: а о первом предмете и он сам забыл, и читатель не помнит иначе, как только о фигуре, и во всяком случае этот освещенный человек ни в какую связь и ни в какое отношение не входит с другими фигурами. Будьте уверены, что Селифан и в следующей главе опрокинет бричку, если вообще о нем будет упомянуто: Гоголь как заставил его раз уронить бричку, – и гениально уронить, – так и остановился на этом: больше ничего с ним не может сделать. И вышел из Селифана специалист по опрокидыванию бричек, – вещь довольно узкая и сухая. “Уж так Господь Бог создал”, отшучивается или отшутился бы Гоголь. Но, оказывается, и все другие у него такие же специалисты: Плюшкин по скупости, Собакевич по грубости, Манилов по слащавости. У Собакевича оказывается в “специалистах” даже и мебель»[350].

<p>Магическая страница у Гоголя (1909)</p>

«Всякий, кроме Гоголя, остановившийся на сюжете этом, передал бы осязаемую его сторону: “поймал” бы отца и Катерину в коридоре, на кухне, в спальне, хорошо прижав коленом, запротоколировал все с “реальными подробностями”, как поступают в консисториях при выслушивании подобных “дел”. “Где лежала юбка и куда были поворочены ноги”. Так, между прочим, пишет в одной пьесе и глубокомысленный Ф. Сологуб: “отец сказал то-то, дочь ответила так-то”, и затем занавес и многоточие. Да, собственно, что же иначе и написать обыкновенному человеку? Даже мудрому, но обыкновенному?

Необыкновенность Гоголя, чудодейственность его выразилась в том, что он написал совершенно другое!! Но именно то, что по-настоящему следовало: он выразил самую сущность кровосмешения, “родного союза”, неестественного смешивания кровей, в самой природе (в ее 999/1000) никогда не смешивающихся, имеющих неодолимое отталкивание, отвращение к смешиванию между собою»[351].