Nature Morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя

Нет, если не явится человек в правде и красоте, который бы мог победить Гоголя. Он его не может победить, “слогом” его победить нельзя, ни – образами, воображением. Тут он всесилен. Его можно победить только правдою. Один, кто может победить Гоголя, – это: праведник.

В праведнике теперь почти весь вопрос для России. Вопрос ее стояния, вопрос ее жизни»[354].

(Запись от 11 июля 1913)

«Смех есть вообще недостойное отношение к жизни, – вот почему я отрицаю Гоголя».

Боже! – даже улыбнуться над жизнью – страшно.

Жизнь, вся жизнь, всякая жизнь – божественна.

* * *

И не любить жизни – значит не любить Бога.

* * *

Вот отчего весь Гоголь или все существо Гоголя есть грех.

Прекрасный грех, – не отрицаю. Но кто же будет настаивать на прекрасном грехе.

(мысленный спор со Страховым и Говорухой-Отроком. Тогда же на том же конверте)»[355].

<p>После Сахарны</p>

17 ноября 1913 года

«…а что если священное ЕСТЬ просто пошлость?

Гоголевская пошлость? Нет – “пошлость пошлого человека”, как сам он это определил?

Что, если он (Гоголь) как чертенок угвоздится мне в шею и его ни скинуть, ни сбросить, а нести до могилы и в могилу?.. Что если Гоголь, заворотив рыло, засмеется мне в рыло как последняя истина?..

“Ты думал отделаться от меня, ан вот я тут с тобою”…

И этак в халате Плюшкина или самого Павла Ивановича, который ныне называется Федором Федуловичем Р.?

Боже, Боже, – почему мир так полон ужасов. Ужас не в странном, а в смешном.

Ужасное есть.

А как я любил его, это есть»[356].

10. V.1915

Как же, однако, через какой «механизм» я одолею Гоголя?

«О Розанове» будут столько же писать, как «о Гоголе» и собственно Розанов такая же «загадка», как «Гоголь». Возникает интерес, любопытство. Из любопытства – знание, «ведение», «наука». (греч. текст) (Аристотель), – «не подивившись – не задумаешься» (отсюда «многописание» и вообще «библиография»). Но – у Гоголя отрицательное, у Розанова – положительное.

/…/

По возрасту же и ситуации биографической это был мой «Ганц Кюхельбрюкер». (у Гоголя): что-то глупое и бессмысленное у Гоголя. А возраст и годы и «начало деятельности» – одно.

Но у него – нет мысли.

У меня: – мысль, досягающая до самых граней возможного (потенциальность, но живая и определенная).

Затем, у него «сразу всем все стало понятно», п. ч. глупо. И потому, что ничего – нового. После Грибоедова и Фонвизина что же собственно нового сказал Гоголь? Ничего. Но он только еще гениальнее повторил ту же мысль. Еще резче, выпуклее. И грубого хохота, которого и всегда было много на Руси («насмешливый народец»), – стало еще больше.

«Успех» Гоголя (какого никто у нас не имел, – Пушкин и тени подобного успеха не имел) весь и объясняется тем, что, кроме плоскоглупого по содержанию, он ничего и не говорил, и, во-вторых, что он попал, совпал с самым гадким и пошлым в национальном характере – с цинизмом, с даром издевательства у русских, с силою гогочущей толпы, которая мнет сапожищами плачущую женщину и ребенка, мнет и топчет слезы, идеализм и страдание (тут чувство моей Вари, многое мне объяснившее).

Сам же Гоголь был очень высокомерен… Как очень высокомерна всегда и гогочущая толпа…

В сущности, Гоголь понятен: никакого – содержания, и – гений

(небывалый) формы. Мы его «всего поймем», до косточек, если перестанем в нем искать души, жизни («Элевзинские таинства»), остановимся на мысли, что это был именно идиот (трудно предположить, допустить, и оттого «Гоголь так не понятен»): что «Мертвые души» – страшная тайная копия с самого себя.

«Страшный ПОРТРЕТ меня самого.

– Меня, собственно, нет.

– Эхва!.. А ведь БАРИН-то – я.

Этот ответ Плюшкина любопытствующему Чичикову есть собственно ответ Гоголя «своим многочисленным читателям и почитателям».

Но я удалился от «механизма»… В Гоголе мир «удивился отсутствию содержания», и это его спутало и поставило о всем «загадку». Когда пройдут времена («веков завистливая даль»), будут столько же удивляться, каким образом, собственно, только что окончивший студент и который в университете ни разу не слышал «Элевзинские таинства», – да и сам о них ничего не думал – открыл их внутренно, т. е. открыл зерно их, тайну… Т. к. он явно не «открыл», ибо и «не искал», то совершилось другое, и, пожалуй, чудеснейшее еще дело: в нем построились Элевзинские таинства…

Я почти обмолвился, и почти с насмешкой, о «горячем фалле»… Между тем действительно в этом сущность дела. В живом аппетите, а не в идеях. По рассказам отцов церкви, в этих гадских таинствах, кроме мерзости, и ничего не было: там besaient l’organe sexuel masculine et pecten, греч. слово»*. Хорошо. Но отцы не договаривают: значит, был аппетит?