Nature Morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя

Разгадка всего: если «дерево и зерно» мне так вошли в душу, так вошло в душу их «росли», «цвели», «множились», – то ведь оттого, собственно, что я древнею, Элевзинскою любовью возлюбил все это, полюбил все это, возлюбил все это…

– А, «эврика»: «мерзкое» я почувствовал «святым». Тут больше «греха», чем мысли, и больше «нравственного переворота», нежели философских идей…

– Мне нравится, – сказал я и провел языком по губам.

– А по-моему, хорошо пахнет.

– А по-моему, хорош и вид.

«Мальчишка», притом «грязнущий», – вот суть я. Какой гордый Гоголь: хотел править царствами. А в Элевзинских таинствах как, в сущности, унижались, даже «целуя»…

«Уничиженный вид»: и – у меня.

Все противоположно Гоголю. У него бессодержательность и гордыня. Все формы – «как ни у кого» и, может быть в связи с тем, что «форма + ничего». У меня – навозит. «Но в хлеве для загона скота родился наш Спаситель». Родилось бесконечное содержание. «Как из зерна – дерево». Элевзинские таинства. Везде Элевзинские таинства. «От тепленького

 – все», и даже: «из тепленького тьфу – все»… Родники жизни…

У Гоголя поразительное отсутствие родников жизни – и «все умерло»…

(устал писать, да и позвали к чаю)

10. V.1915

Чем же я одолел Гоголя (чувствую)?

Фаллизмом.

Только.

Ведь он совсем без фалла. У меня – вечно горячий. В нем кровь застыла. У меня прыгает.

Посему я почувствовал его. Посему – одолел.

О, да…

Великий Боже! – какое СПАСИБО.

Это путь. Для русских – «путь Розанова». По нему идет «смиренная овца», «Розанов – овца», без ума и с кой-какой жизньишкой.

Но она спокойно «по-своему» и «по всему миру» ест траву и совокупляется, «важно хочется», и всему миру дала… во всем мире возродила вновь силу и жажду и есть и (с пропуском одной буквы тоже)»[357].

«Гоголь дал Протозойя русской действительности.

В этом сила его.

«Все» его…

Как это забыть? Как не с этого начать обсуждение? Гоголь неувядаем.

Есть ли Протозойя у других народов? Да. Я думаю – у всякого.

У француза – самолюбие и самовлюбленность (?). У англичанина – конкуренция (?). У немца – размышление о выведенном яйце.

Но Гоголь действительно был односторонен и (в окончательном счете) не умен: он гениально и истинно выразил Протозоа русского бездушия, русской неодушевленности, – те «первичные и всеобщие формы», какие являет русская действительность, когда у русского человека души нет. Но это лишь одна сторона: он не описал и не выразил (хотя, по-видимому, «вдали» увидел) тоже сущие у нас Протозойа нашего одушевления, нашей душевности и притом гнездящиеся решительно в каждой хибарочке в странном соседстве и близости около дикости и грубости (у нас – брат Митя и Верочка, в соседстве – портной у Бут. – Марья Павловна). Гоголь их скорее угадывал, чуя своим удивительным нюхом (лирические отступления в «Мертв, душ.»), но, конечно, это слишком мало и даже совершенно ничтожно около вечных отрицательных изваяний.

Петр и Иван Киреевские, Серафим Саровский, – и все те, которые приходили к ним с горем, скорбью и умилением, – они СУТЬ Руси, и они никак не выводимы из Гоголя и не сводимы к Протозойя Гоголя. Это – новое, другое. «Се творю все новое»… Состоит ли Русь и, главное, выросла ли она из мошенников или из Серафима Саровского и Сергия Радонежского – это еще вопрос, и большой вопрос.

Дело в том, что не Гоголь один, но вся русская литература прошла мимо Сергия Радонежского. Сперва, по-видимому, нечаянно (прошла мимо), а потом уже и нарочно, в гордости своей, в самонадеянности своей.

А он (Сергий Радонежский) – ЕСТЬ.[358]

20. Х. 1915

Приходит на ум, что «Мертвые души» и «Ревизор» – лубок.

Лубочная живопись гораздо ярче настоящей. Красного, синего, желтого – напущено реки. Да так ярко бьет в глаза – именно как у Гоголя. «Витязь срезает сразу сто голов». И драконы, и змеи – все ужас.

Именно – как у Гоголя. Все собираются перед картиной. Базар трепещет. Хохочут. Указывают пальцем. Именно – «Гоголь в истории русской литературы».

Сразу всем понятно. Это – лубок. Сразу никакое художество не может стать всем понятно: оно слишком полно, содержательно и внутренне для этого.

Ведь Гоголь – он весь внешний. Внутреннего – ничего.

Пошлость. Мерзость. В тайной глубине своей Гоголь – именно мерзость.

Подумать, что он «понял и отразил нашу Русь», – нашу Святую и прекрасную (во всех ее пороках) Русь, – с ее страданием, с ее многодумием, с ее сложностью – это просто глупо.

Созерцание Гоголя было не глубже, чем Милюкова и Гессена, которые тоже «страдают о несчастиях Руси».

И он родил тысячи и миллионы Милюковых и Гессенов, и – ни одной праведной души.

Ничего праведного, любящего, трогательного, глубокого не пошло от Гоголя. От него именно пошла одна мерзость. Вот это – пошло. И залило собою Русь.

Нигилизм – немыслим без Гоголя и до Гоголя[359].

30. IV.1915