Не мир, но меч! Русский лазутчик в Золотой Орде

— Сам все расскажешь или на дыбу тебя вздернуть? — с улыбкою, внешне вроде б как даже приветливо, изрек князь Федор. — Кто такой, откуда пайцза, что высматриваешь? Соглядаи ханские? Узбек набег замышляет? Куда, в какую сторону, какими силами? Что за татарин с тобой едет? Ну, говори, не молчи, мне ведь ката позвать недолго. Все одно запоешь, только калекой останешься. Утопить тогда придется из жалости, давно я раков в Днепре не кормил.

Иван не знал что ответить. Наконец решился:

— Послушай, княже! Взял бы ты все, что понравится, да отпустил нас, грешных. Вот те крест, москвичи мы все! Из Орды бежим, оттого и кругом путь держим. Можешь послать с нами людей своих, еще серебра получат.

— А твоего уже давно ничего нет, — хохотнул князь, — все твои монеты и гривны уже в моих бертьяницах почивают. Мне осталось лишь порешить, как с вами далее быть. Сразу головы посносить или…

— За что сносить-то? Мы тебе никакого ж лиха не причинили! А вдруг князь мой спознает про твое лиходейство и тестю пожалуется? Чья тогда голова слетит?

Князь словно не слышал этих слов, продолжая размышлять о своем.

По сути, Федора с полным правом можно было б называть не князем, а князьком. Киев давно утерял свое значение торгового и политического центра, оставаясь после многочисленных татарских разорений малолюдной и бедной вотчиной. Дружина была слаба и воровата, княжьи подати, собираемые с простого люда и проезжих купцов, лишь тонким ручейком питали закрома киевского держателя. Он был собачкой на побегушках у наместника Миндовга Гольшанского. Он вынужден был по-прежнему отдавать выход татарским баскакам. Приграничное положение Киева между великой Ордой и стремительно набирающей силу Литвой, наголову разгромившей два десятка лет назад предшественника Федора — князя Станислава в союзе с Олегом Переяславским и ордынскими тысячами на реке Ирпени, вынуждало лавировать, быть внешне покорным, деятельным и… нищим! Серебро московского странника заранее было обречено на изъятие…

— Я вот что решил! — заговорил наконец Федор. — Отправлю-ка я гонца к Миндовгу. Пусть далее у него голова болит! Скажет отпустить — отпущу, скажет к нему доставить — доставлю. А вы пока в порубе посидите, ребятушки. Как, доволен?

Что еще оставалось делать Ивану, как не кивнуть головой. Но Федор был тертым калачом.

— Вот и славненько! Ну а завтра ты мне дарственную подпишешь на свое серебро. Пожертвуешь его на ремонт Святой Софии и угловой башни. Чтоб потом не охаял меня где не следует!..

Глава 10

Солнце не по-осеннему жарко светило с безоблачных небес, столь желанно согревая избелившееся в темноте поруба лицо. Андрей возвращался с пустой вонючей бадьей для испражнений в сопровождении такого же молодого, бедно одетого ратного. За долгие месяцы заточения он уже знал, что того зовут Оноприем и что он был своего рода изгоем среди других охранников князя Федора, кликавших его порою полупрезрительным Пря.

— Сядь, посиди, погрейся, — предложил милостиво ратник, останавливаясь возле груды ожидающих колки швырков. — Мерзнете, поди, в яме этой?

Обрадовавшись неожиданному предложению, Андрей уселся на толстый тополиный чурбак и не удержался от язвительного:

— А ты сам спробуй с нами хоть ночку скоротать! Может, вспотеешь…

Сказал, и осекся своей дерзости. До сих пор человеческого тепла и участия от киевских гридней узники почти не ощущали. Не погасить бы и этот фитилек.

Оноприй криво усмехнулся. Испытующе поизучал лицо московита. Неожиданно произнес:

— Бежать вам надо бы, ребятки! Гонец возвернулся из Литвы. Ольгерд ратиться с Москвою собрался, у Миндовга дружину в помощь запросил. А Федору только то и надобно! Порешит он вас, коли у наших князей с вашими дружба закончилась. Добро себе оставит, а вас в кули и под воду…

— Убежали б, да ведь ты не отпустишь, — зло выдавил из себя Андрей. — Доброхот хренов! Пошто душу травишь, лучше б уж сразу порешили, злых вестей не сообщая?!

Киевлянин оглянулся по сторонам и неожиданно, понизив голос, вопросил:

— А коли помогу, ваш старшой на кресте побожится, что возьмет меня и Славу мою с собою и за нас слово в Москве замолвит?

Это было подобно грому среди ясного неба! Андрей онемел, не в силах справиться с навалившейся на него радостью. Едва смог выдавить из себя:

— Ты только помоги! А там и серебра не жалко! Братом тебя звать буду!

Оноприй остался серьезен. Еще раз осмотрелся.

— Вот что, приятель! Я сказал — ты услышал! Не вздумай о том со своими ни с кем шептаться, только с Иваном! Я его через час тоже подышать выведу, тогда и добаем. Айда вниз!

Дядя также поразился нежданной вести. Недоверчиво переспросил племянника:

— Не врет? Может, Федору повод нужен, чтоб нас на побеге имать и посечь?

— Пошто ему такой повод искать? Что, власти не хватит черное дело сотворить, двум-трем гридням рот серебром заткнув? Я верю ему, дядя! Он девку свою украдом увести хочет, видно, родители благословения молодым не дают! И среди гридней паря белой вороной обитает, сам видел. Нет, верю я ему! Бежать надо!

— Верно баешь, Андрюшка! Ну, что ж, коли так… попробуем, благословясь!