Не мир, но меч! Русский лазутчик в Золотой Орде

— Мне бы не хотелось идти во власть через кровь, брат! Я не ордынец, я хотел бы соблюсти веру отца в нас. Но… ты сказал про мою дружину?! Против кого нам предстоит ее повести?

Кейстут был рыцарем до мозга костей. Слово «честь» для него никогда не было пустым звуком. Он прекрасно понимал чувства, владевшие старшим братом. Но он уже давно вынашивал планы на ближайшее будущее.

— Не думаю, что против братьев. Монтвид, Кориат и Любарт вполне довольны тем, что имеют. Возможно, придется помочь Любарту против венгров, они очень уж хотят поскорее поставить свой крест на луцких и волынских церквях. С Евнутием биться не будем, я возьму Вильну с наскоку, когда мои слухачи повестят об удобном моменте. Остается Наримунт! Ему мы оставим его Пинск, но заставим отвернуться от русского Пскова. Нужно, чтобы плесковцы призвали на княжение нас с тобой!

— Зачем?

— Только через Русь я могу доставать брони для войны с Орденом. Ты же знаешь, что немцы запретили Риге продавать нам оружие от свеев. Чтобы бить закованных в железо крестоносцев, нужно одеть в него моих жмудинов!

Кейстут сделал еще один большой глоток и продолжил:

— Ты ведь не изменишь своего решения расширять Литву за счет Руси, брат?

— Если ты прикроешь меня с севера.

— Тогда нам нужно начать с Пскова и Новгорода — развести их! Поможем Пскову выгнать за их земли тевтонов — закрепимся в нем! Ты крещеный, тебя примут в князи. Ну а дальше — Новгород и Смоленск! Вот где нужны будут твои ратные и латные! И помни нашу клятву: делить все добытое пополам! Еще раз повторю: мне нужны брони и добрые мечи! Очень много…

Пройдет немного времени, и слова, произнесенные поздним вечером, станут явью. Ольгерд займет великокняжеский трон. Между Псковом и Новгородом стараниями двух литовских князей ляжет глубокая трещина. Начнется активная экспансия Литвы на восток, и этот пока еще православный сосед владимирской Руси станет для нее страшнее исповедующей ислам Великой Орды…

Глава 8

Кадан не мог объяснить сам себе, отчего ему так нравилось на Руси. Эти широколистные дубравы, что покрывали окские берега и сбегали зелеными змейками к воде. Эти луга, на которых вырастала густая и сочная трава, которую и смерды, и холопы, и отпущенные для этого дела со службы дружинники дружно валили горбушами и литовками. Жонки и девки старательно ворошили ее под горячим солнцем месяца липеца, катали валки, метали копны, чтобы к серпеню, когда пора будет переходить к жатве хлебов, уже стояли в полях громадные стога ароматно пахнущего сена, вселяя радость в сердца хозяев и даря уверенность, что зимой скотина будет сыта и одарит мясом, молоком, потомством.

Ему нравилось вечерней порою, когда возвращался из объезда деревень, сел и хуторов, когда нукеры садились ужинать и петь после ковша забористого меда гортанные песни степи, сесть на коня и проехать неспешно пару-тройку верст вверх или вниз по реке. Он жалел, что не мог объясняться по-русски со встречными простолюдинами, опасливо жмущимися к обочине и косящимися на татарина. Это, правда, не помешало несколько раз овладеть какой-то разбитной юркой молодухой, первый раз соблазнившейся на ало-красные бусы, а затем по доброй воле отдававшейся горячему парню в тех же сладких вечерних копнах. Может быть, успела овдоветь, а может, была полонянкой, никем не выкупленной и влачившей свой жребий без должного мужского внимания.

Понятно, почему в эти поездки он обычно отправлялся один: вздохи и признания не нуждаются в лишних зрителях. Сотник Камиль не раз предупреждал его о возможной опасности нападения лихих людишек, на что Кадан лишь отмахивался. Еще несколько дней, и они снимутся из этих мест. Сбор выхода подходил к концу, оставалось лишь продать в Коломне все, что взято вместо серебра, завязать тороки и направить коней к югу. Круги воска, туеса меда, прочные русские веревки из длинных серых волокон, льняные сукна — все это было добротно и нужно в степной жизни, но хан велел привезти только серебро! Как можно больше серебра… Как можно быстрее…

Из стены прибрежных ивняков на него вывернулся другой всадник. Явно русич, в домотканой длинной льняной рубахе. Они сблизились, и Кадан опешил! Он увидел самого себя, натянувшего поводья и насмешливо глядящего на него, степного нойона!

— Сто-о о ой-й! — прорезал вечернюю тишину татарский возглас. В ответ на родном Кадану языке прозвучало грубое ругательство. Человек-призрак резко заворотил коня, ожег его плетью и понесся по накатанной сотнями тележных колес колее.

В мгновение ока татарин сорвал со спины лук. Наложил стрелу, прицелился. Тугая тетива пропела, жало ударило конного меж лопаток, но отскочило, словно от заговоренного. Другой бы суеверно отказался от погони, но только не Кадан! Любой ценой он захотел догнать, набросить аркан, посмотреть еще раз в глаза дерзкого и привезти его, связанного, на стан. Конь под ним был не ровня русской кляче, годной лишь для сохи, и в том, что гоньба будет недолгой, тысячный не сомневался.