Неблаженные блаженные святые. Рассказы о необыкновенных подвижниках

Заточение юродивого в подвале продолжалось около одиннадцати лет. Причиной некоторого улучшения его положения послужило следующее событие.

Жена князя Дмитрия Владимировича Голицына, желая убедиться в справедливости слышанного, приехала однажды вечером в Преображенскую больницу, зашла к блаженному и спросила:

– Где находится в настоящее время мой муж?

Иван Яковлевич назвал знакомый княгине дом, чем немало удивил ее. Но еще больше удивилась княгиня, когда, приехав домой, она узнала, что муж ее действительно провел вечер там. Это происшествие, рассказанное княгиней многим, привело к разрешению князя видеться посетителям с Иваном Яковлевичем. Врачи стали смотреть на посетителей сквозь пальцы (правда, злоупотребления увеличились).

Так продолжалось до 1828 года, когда главным врачом больницы стал действительный статский советник доктор медицины Василий Федорович Саблер. Убедившись на собственном опыте в невозможности прекратить допуск посетителей к юродивому, доктор Саблер решил выхлопотать у московского генерал-губернатора князя Голицына разрешение свободного допуска посетителей к блаженному с взиманием с каждого двадцати копеек серебром на улучшение жизни больных.

За время пребывания в больнице Ивана Яковлевича составился капитал в несколько тысяч рублей.

С бедных по его просьбе не брали платы за вход; между ними он делил все, что ему приносили. С богатых, желавших ему пожертвовать, также ничего не брал, указывая на общую кружку.

Главный врач больницы Василий Федорович Саблер уверился в прозорливости Ивана Яковлевича после следующего случая.

Доктор решил показать блаженного госпоже Ланской.

При этом Иван Яковлевич стал просить доктора снять левый сапог, приговаривая:

– Узок больно.

Доктор не обращал внимания на слова Ивана Яковлевича и разул левую ногу только по настоянию госпожи Ланской. После получасовой беседы с блаженным Василий Федорович обулся и, посмеиваясь над случившимся, поехал домой.

По дороге лошади понесли, и Василий Федорович, испугавшись и выскочив из кареты, упал и сломал левую ногу. Дома нога до того распухла, что сапог нельзя было снять без разреза.

Госпожа Ланская вспомнила предсказание блаженного и указала доктору на совпадение. После этого доктор поверил юродивому и всегда был к нему расположен.

Иван Яковлевич, несмотря на расположение к нему руководства больницы и перевод в большую комнату, еще более смирялся и изнурял немощное тело. В большой комнате он очертил себе мелом по полу угол примерно полтора на полтора метра и практически не выходил за проведенную самим же черту.

С этим временем связано много поучительных историй, в центре которых находился, разумеется, Иван Яковлевич – Христа ради юродивый. Вот одна из них.

Как-то принесли Ивану Яковлевичу казенные щи и кашу, а один посетитель принес лимон, другой – ананас, третий – фунт семги. И вот Иван Яковлевич в кашу выливает щи, туда выжимает лимон и туда же опускает кусочки ананаса и часть семги. Перемешивает все это рукой и начинает есть, с сардонической улыбкой приглашая расфранченную купчиху или сластолюбца-барича разделить с ним трапезу…

Безумный, на первый взгляд, поступок блаженный старец объяснял просто. Не рассчитывая на внимание к его словам о важности поста в духовной жизни православного, независимо от положения, Иван Яковлевич таким юродством хотел обличить распространившиеся случаи нарушения поста в высшем свете.

Из письма Ивана Яковлевича некоему журналисту: «Вы, милостивый государь, многое в книжке своей поставили мне в вину; а главным образом на показ всему свету выставили мою бескомфортабельную жизнь и жестоко осудили меня за то, что я по великим постам приносимые мне постные и скоромные кушанья мешаю вместе и потом – сам ем и других кормлю; и все это, как вы говорите, имеет в глазах моих мистическое значение.

Стало быть, обвинение ваше пало на меня от вашего непонимания моего действия, а потому считаю нужным его пояснить вам. Раз как-то пришло в старую глупую голову на мысль, что у вас в свете по великим постам живут не так, как следовало бы: довольно разнообразно и с учреждениями Церкви нашей не согласно. Я слышу, например, что в эти Святые дни там у вас шумные балы, то – удалые концерты, то – в театрах живые картины и разные иностранные фокусы, а на балах – большие стерляди, пьяная уха, жирные пироги разных названий, гуси, утки, поросята; а там, в то же время, – редкие удары в колокола, большие и малые поклоны, потом: хрен, редька, лук, кислая капуста, черный хлеб и русский квас.

Что это такое, думаю, – в одном городе, да не одни норовы? Все, кажется, – христиане православные, а не все живут православно. Первые мне очень не понравились; давай же – вразумлю их, чтобы и они жили по-христиански. Но как растолковать им, что жить им так не следует? Прямо так сказать – не послушают, засмеются только. Написать книжку – не могу. Дай же составлю им такой винегрет из кушаний, чтобы он опротивел им всем; а если винегрет опротивеет им, то, думаю себе, наверно, тогда и беззаконная жизнь их опротивеет им, и будут жить по христианскому закону.