Неидеальные или Блогеры тоже плачут. 33 истории о том, как потерять миллионы, разорить бизнес, застрять в абьюзивных отношениях и выжить

Мне было лет десять, когда мы с братом выловили в канале Октябрьской Революции черепаху. Мокрые и довольные прибежали домой, но папа велел вернуть – «Откуда взяли этот сор?», – а заодно вынести и мусорное ведро. Жалко, но с отцом не поспоришь – побрели через помойку обратно к воде. Я посадила черепаху на отмель, ополоснула в мутной жиже ведерко, но внезапно сильным течением его выхватило из детских рук. Зацепив черепаху и отшвырнув ее в тину, ведро понеслось вниз по каналу. Я кинулась спасать и его, и несчастную животинку, но, не устояв на скользком краю, сама поплыла с ними наперегонки.

Канал Октябрьской Революции слыл в Махачкале местом злосчастным. Каждую неделю оттуда вылавливали по несколько трупов. Практически вертикальные откосы, быстрое течение и хищные водяные фильтры не оставляли пьяным или неопытным купальщикам ни единого шанса на спасение. Хватая ртом воздух, руками – поросшую скользким мхом твердь, я мысленно прощалась с жизнью, а загнанным взглядом – с мечущимся в панике братом. Вадим попытался схватить меня за руку, но сам ухнулся в канал. Вцепившись в мою шею, начал еще сильнее топить и орать: «Спасите! Помогите!» Едва выплюнув изо рта грязную воду, вместо того чтобы кричать вместе с ним, я прошипела: «Да не позорься ты! Думай головой, что люди скажут».

Течение с бешеной скоростью продолжало уносить нас от какой-либо вероятности на выживание прямиком в разинувшие свои пасти фильтры. Первобытный страх запустил импульс в мой разум, тот в отчаянии заметался в поисках спасения. Им стала ржавая газовая труба, проходившая поверх воды от одного до другого откоса. «Хватайся!» – выпалила я и вцепилась одной рукой в трубу, второй – за шкирку брата.

Почти изнеможенные и потерявшие надежду, мы повисли на трубе, истекая грязной водой, слезами, а я еще и кровью – сильно порезала палец на ноге. Домой добрели уже затемно. Без сил, черепахи, ведра и тапок. Оставляя на тропинке босые следы: три мокрых и один кровавый. Но безмерно счастливые тем, что вернулись живыми. Дома, конечно, попало: от папы – за глупость, от мамы – за испорченную одежду, потерянные тапки и ведро. За разрезанный до кости палец ругать не стали, но и в травмпункт не повезли: «Поздно уже, держи таз с марганцовкой, промывай».

Почти до ночи я отмачивала ногу в воде. Наблюдала за тем, как раствор марганца из бледно-розового превращается в кроваво-красный, а затем окрашивается в бордовый, еще не зная, что напоминающий об этой беде шрам останется на всю жизнь.

* * *

– Вот это мне нравится! – подняла вверх свой унизанный перстнями указательный палец Кристина. – Вот это другое дело. Уже смелее, честнее. Так держать, – ободряюще приобняла за плечи Ясмину.

– Это я здесь, наедине с тобой такая смелая, – засмущалась та. – Пока не знаю, смогу ли когда-нибудь все это опубликовать.

– Вот видишь. Опять сама себе на горло наступаешь, думаешь по привычке «что люди скажут». Послушай меня: завязывай с этим. Иначе не сможешь исполнить свое предназначение. Тебе нужно самой этот опутывающий по рукам-ногам и затыкающий рот страх преодолеть. Помочь другим избавиться от ограничивающих обстоятельств и убеждений, – распалилась нумеролог, уже достав из недр сумки и тряся в руках карту арканов, с которой, кажется, никогда не расставалась. Затем, помолчав и подышав пару секунд, более спокойным тихим голосом добавила: – А еще всегда можно взять псевдоним. Думаешь, Прилучная – это моя настоящая фамилия? Нет, дорогая, это всего лишь одна из ролей, в которую я мастерски перевоплощаюсь, как только открывается занавес и клиент переступает порог моего кабинета.

– Ну, имя-то хоть настоящее? – улыбнулась Ясмина.

– Не сомневайся. И расскажи-ка лучше, что было дальше.

– А дальше…

* * *

У меня было самое типичное советское детство. Турпоходы, пионерлагеря, посиделки у костра под гитару, школьные линейки и кружки. Очень любознательная, я пыталась успеть везде: кройка и шитье, вязание, макраме, дзюдо. Последнее, правда, пришлось бросить: соседки маме нашептали, что у девочки от этого может грудь перестать расти. Сейчас даже вспоминать смешно. Так же как и стенгазету, над которой рыдала в пятом классе. Ребята нарисовали на свою старосту дружескую карикатуру, а я по детской наивности расценила ее как издевку. Поскольку была активисткой, ходила по всем кружкам, да еще и за малышней присматривала, нередко опаздывала на уроки. Вот они и изобразили меня с привязанным к ноге будильником. Вроде как пожурили.

Мое советское детство – это долговязый мальчик Анвар, в которого я была влюблена и, похоже, взаимно: свою симпатию он демонстрировал, гоняясь за мной со шваброй. Это пломбир за десять копеек после уроков и слоеные булочки с яблочным повидлом. Это присущая юношескому максимализму борьба за справедливость, потому что математику в классе лучше всех знала я, а пятерки ставили Анжеле, дочке директора мебельной фабрики.