Неизвестная Россия. История, которая вас удивит

Русские войска вступят в Речь Посполитую в 1792 году под лозунгом защиты древних демократических свобод страны вроде нынешней «федерализации» Украины. Правда, Екатерина будет твердить, что борется с французской заразой на самых своих границах. Она очевидно лукавила, не могли же французские бунтовщики требовать абсолютной монархии. Но это лукавство поддержали другие бенефициары второго раздела Польши – Австрия и Пруссия. Так, образцово-показательные монархии Европы стали поборниками демократии, которую считали неэффективной, а потому выгодной для себя в Польше.

Аналогичным образом выглядела политика Екатерины и в отношении другого противника – Швеции, в ней также существовала конституционная монархия. Екатерина расходует огромные средства на поддержание шведской оппозиции, сопротивлявшейся абсолютистским амбициям короля. Характерно, что дореволюционная французская политика преследовала совершенно противоположные цели. Людовик XV пытался восстановить абсолютизм не только в Швеции, но и в Польше, надеясь образовать барьер между Европой и усиливающейся Россией. Принцип был прост – «слабые» республики по границам, «сильные» монархии под боком у своих противников. Неудивительно, что Екатерина, озабоченная крушением европейского баланса сил после начала волнений во Франции, подозревает во французских беспорядках английские деньги и прусские интриги. Кому еще выгодна деградация Франции?

В самом начале екатерининской истории, в 1762 году, французский посол Бретейль рассуждает абсолютно в том же духе, только применительно к России. Не будем забывать, что Франция от души желала краха России: «Форма правления тяготит большую часть русских, беспременно все хотят освободиться от деспотизма… В частности, в доверительных беседах с русскими я не забываю дать им понять цену свободы и свободы республиканской – крайности по вкусу нации, ее грубому и жестокому духу. Я льщусь надеждой увидеть, как обширная и деспотическая Империя разлагается в Республику, управляемую группкой сенаторов. Самым счастливым днем в моей жизни будет тот, когда я стану свидетелем этой революции». Симптоматично, что Бретейль считает империю «прогрессивной», а республику связывает с «разложением», то есть ровно наоборот, чем это принято сегодня.

Словом, в XVIII веке быть «либералом» или иметь «душу республиканки» необязательно означало считать себя демократом. По установившемуся тогда мнению, демократия была разумна только в маленьких странах. Для больших вроде России – подходила исключительно абсолютная монархия. Что это, «консерватизм», «реакционность» или здравый смысл и жизненная опытность? В конце концов, демократии в то время действительно нельзя назвать мощными, быть может, за исключением Англии. Но и она была монархией.

Впрочем, как политик-практик Екатерина виртуозно использовала английскую демократию в собственных целях. Так, в 1791 году она столкнулась с угрозой ультиматума от британского премьера Уильяма Питта-младшего, обеспокоенного успехами России в войне с турками. Это был один из самых драматичных для нее моментов, когда даже Потемкин убеждал ее отступить. Почти в полной изоляции императрица проявила твердость, вероятно, потому что чувствовала уязвимость позиций самого Питта. Посол Екатерины в Лондоне, граф Воронцов, вступил в активные контакты с оппозиционной партией вигов. Он умело организовал кампанию в прессе, убедив английскую публику в гибельности потери русской торговли. Общее настроение выразил лорд Окленд: надо ли ввязываться в войну с Россией, чтобы «сломить гордость старой мегеры или сохранить за турками кусок пустынной земли между двумя реками»? На множестве домов по всей Англии появились надписи мелом «Нет войне с Россией!». Питт, чье положение зависело от мнения избирателей, проиграл. Самодержавная Екатерина выиграла. Даже не буду формулировать те выводы в отношении демократии, которые наверняка сделала из этой истории «старая мегера».

Чтобы сохранить корректную дистанцию между нашим терминологическим аппаратом и реалиями XVIII века, нужно отказаться и еще от одного устойчивого клише, будто республика – это форма правления, соответствующая капитализму. К капиталу у Екатерины было двоякое отношение, и оно опять-таки базировалось на современной ей политической науке. С одной стороны, императрица была последовательным сторонником обогащения подданных, с другой – сдержанно относилась к правительственным потенциям коммерческого сословия. И, вслед за своим политическим учителем Монтескье, считала Англию печальным примером «бессильного» правления. Причина в том, что коммерция a priori руководствуется частным интересом, а государство – общим. Об этом она писала в «Наказе» еще в 1767 году, за 24 года до своего столкновения с английским премьером Питтом. Именно частный интерес английских коммерсантов поможет ей сломать английскую внешнюю политику. Практика подтвердила теорию.