Неизвестный Киров

Котолынову вменялось в вину, что он как «активный член подпольной контрреволюционной группы, образовавшейся в Ленинграде из бывших зиновьевцев несет ответственность за это преступление (убийство Кирова — А К.)». «Мне еще задавали вопрос, — говорил на суде Котолынов, — как вы скатились в контрреволюционное болото. Я должен сказать, что 7 ноября[511] мы уже фактически скатились в контрреволюцию. 15-й съезд нас одернул и предупредил, но мы не останавливались и продолжали вести борьбу против партийного руководства, входили в партию организованно, не разоружившись… Выстрел в Кирова фактически остановил к/p зиновьевщину. Это чудовищная плата, но это сигнал к тому, что к/p зиновьевщина должна быть уничтожена». И в другом месте: «Какая бы кара ни была мне предназначена партией и пролетарским государством, я буду умирать с лозунгом: „Да здравствует ленинская партия и ленинское руководство великого вождя т. Сталина, долой Зиновьева“, мне так хочется крикнуть: „Будьте же вы прокляты, Зиновьев, Каменев, Евдокимов"».

Котолынов уже знал, что обвинительное заключение требует для него и для всех расстрела. Произнося на суде эту свою речь, представляется мне, он думал не столько о себе, сколько о своих близких, родных, об их участи. И последнее, он несомненно раскаивался в своей безграничной вере в Зиновьева. Молодость часто ошибается в своих кумирах, а Котолынову на момент суда исполнилось только 24 года.

Но именно эта прошлая вера была той тоненькой нитью, которая позволила следствию впоследствии связать «Ленинградский центр» с «Московским центром», сфабриковать дело против Зиновьева, Каменева, Куклина, Евдокимова и других, многие из которых в прошлом — руководящие работники Ленинграда.

Вместе с Котолыновым в тот же день был арестован самый стойкий обвиняемый на процессе 1934 года — Николай Николаевич Шатский. В «Обвинительном заключении» о нем говорится: «Виновным себя не признал, но изобличается показаниями Николаева, Котолынова, Румянцева; Мандельштама и др.». А эти показания сводились только к одному: все они, в том числе и Шатский, участвовали «в оппозиционной деятельности». Но Шатский и в этом себя виновным не признал и никого не оговорил.

Родился Николай Николаевич в 1889 году в Тульской губернии, имел высшее образование В 24 года вступил в партию, принимал активное участие в общественно-политической жизни страны. Покаянных писем с осуждением своих ошибок за участие в оппозиции и просьбой восстановления в партии не писал. Последнее место работы — инженер Ленинградского электротехнического института[512]. «Виновным себя ни в чем не признаю и отвечать на вопросы не буду», — это были неизменные слова Шатского на всем протяжении следствия.

6 декабря был арестован еще один бывший лидер ленинградских комсомольцев — Владимир Васильевич Румянцев. Было ему в это время 32 года. Он прошел трудную школу жизни: ученик слесаря, рассыльный на фабрике «Невка», грузчик на железной дороге. В Гражданской войне — рядовой красноармеец. Здесь, на фронте, в мае 1920 года становится членом РКП(б). После демобилизации Румянцев вскоре становится заведующим экономическим отделом губкомсомола, а потом организатором Московско-Нарвского РЛКСМ. Делегат XIII и XIV съездов ВКП(б), он по решению XV съезда партии исключается из ее рядов за участие в деятельности «новой оппозиции». В октябре 1928 года его восстанавливают в рядах ВКП(б).

На следствии Румянцев признал себя «виновным лишь в принадлежности к подпольной группе зиновьевцев»[513], но категорически отверг свое участие в контрреволюционной террористической группе в «ленинградском центре».

В тот же день, 6 декабря, были арестованы еще двое: Соколов Георгий Васильевич и Юскин Игнатий Григорьевич. Оба они знали Николаева с детства, жили все трое на Лесном проспекте Выборгской стороны.