Неизвестный Рузвельт. Нужен новый курс!

Летом 1944 года ФДР втайне завязал сношения с У. Уилки. Розенману, действовавшему в качестве посредника между ними, президент сказал: «Я думаю, что пришло время для демократической партии избавиться от реакционных элементов с Юга и привлечь к себе либералов из республиканской партии, а Уилки – лидер этих либералов». Рузвельт предполагал завершить реорганизацию партии к 1948 году. Ибо, заключил он, «нет никакого сомнения, что реакционеры в нашей партии охотятся за моим скальпом». Уилки согласился56. Оба решили вернуться к вопросу после выборов. Уилки до них не дожил.

ФДР не собирался продолжать после войны «новый курс», поэтому предлагать переизбрать Г. Уоллеса представлялось ему неуместным. Рузвельт остановил свой выбор на сенаторе Г. Трумэне, известном своим «практицизмом» и консервативными взглядами. Его Рузвельт негласно одобрил кандидатом в вице-президенты.

Боссы партийной машины горячо одобрили выбор ФДР по причинам, о которых он не мог догадаться. Они сошлись во мнении, что ФДР не доживет до конца четвертого срока, вице-президент, избранный в 1944 году, неизбежно будет президентом57. На Трумэна в предвидении ожидавшегося после войны демократического подъема можно было положиться. Тем временем на конвенте в Чикаго Трумэн, пребывавший в блаженном неведении о планах президента, поддержал в вице-президенты Дж Бирнса. Не бездействовал и Уоллес, получив 430 голосов при первом же туре голосования. Конвент в Чикаго был первым, за которым ФДР не наблюдал вплотную. В Чикаго шумел конвент, а главнокомандующий был занят делом: с высокой скалы в Калифорнии наблюдал за маневрами – высаживался десятитысячный десант. Когда ему доложили о поведении Трумэна, ФДР велел передать: «Если он хочет взорвать демократическую партию, пусть продолжает, но он, как и я, знает, в сколь опасном положении находится мир». Трумэн, «самый упрямый миссурийский мул»58, как иной раз именовали его в партии, повиновался. Остается открытым вопрос – понял или ему уже успели растолковать – речь идет о президентстве. 20 июля конвент выдвинул кандидатуру Трумэна в вице-президенты.

На следующий день из Сан-Диего вышел тяжелый крейсер «Балтимора», эскортируемый шестью эсминцами. Президент отправился на Гавайские острова совещаться с командующим на Тихом океане. Неслыханно! А причина – выборы и все тот же Макартур. В 1942 году, отплывая на торпедном катере с Филиппин, он обещал вернуться. Теперь он требовал овладеть островами. Адмирал Нимиц считал, что это неразумно, лучше ударить по Формозе, а не ввязываться в кровопролитные бои на обширном архипелаге. Споры эти, естественно, шли в глубокой тайне, а вот политическое кредо Макартура не составляло решительно никакого секрета.

В апреле 1944 года доброжелатель Макартура конгрессмен А. Миллер передал в печать свою переписку с генералом. В ответ на суждения Миллера о том, что еще четыре года «этой монархии» – и все пропало, а посему генерал нужен, «дабы уничтожить этот ужас» и «остановить новый курс», Макартур учтиво поблагодарил за «ученое письмо» и заявил: «Характеристика вами положения в США весьма трезва и возбуждает озабоченность каждого истинного патриота». Доброхоты Макартура сунулись было выставить его кандидатом в президенты на конвенте республиканской партии. Результат: 1056 голосов за Дьюи, 1 – за Макартура. Он усмотрел в этом руку Рузвельта и пришел в крайнее бешенство. Хотя появления Макартура кандидатом на выборах можно было не опасаться, все равно нужно было укоротить его язык, использовав славу победоносного военачальника себе на пользу С этой целью ФДР и прибыл на Гавайи.

Макартур как мог подчеркнул свою независимость. Хотя он прилетел раньше президента, генерал не встречал главнокомандующего, а явился позднее, надутый и небрежно одетый. Взглянув на ФДР, он утешился, объяснив своим приближенным: «На нем печать смерти! Через полгода он будет в могиле!» Макартур категорически стоял за свой план – высадка на Филиппинах. Если ее не последует, мрачно предрек он президенту» «американский народ будет так возбужден, что полностью выскажет недовольство вами на выборах». После тяжелых разговоров с Макартуром президент вечером попросил у врача таблетку аспирина, помолчал и добавил почти растерянно: «И еще одну, на утро. За всю жизнь никто не говорил со мной так, как сегодня Макартур». ФДР попытался взять реванш – когда участники совещания торжественно расселись, дабы фотографы запечатлели историческую встречу, он заметил, что у генерала не застегнуты брюки. «Смотрите, что я вижу, – радостно шепнул ФДР фотографу, – немедленно снимайте!» Но генерал следил за каждым движением президента. Не успел фотограф взять в фокус Макартура, как он скрестил ноги и окатил взором, полным презрения, главу государства. В ослеплении ненавистью Макартур иного и не ждал от «этого Розенфельда», как он именовал иной раз ФДР. Впрочем, он находил, что и у Трумэна «еврейская физиономия»59.