Неоконченное путешествие Достоевского

Во все мои четыре года каторги я вспоминал беспрерывно все мое прошедшее и, кажется, в воспоминаниях пережил всю мою прежнюю жизнь снова. Эти воспоминания вставали сами, я редко вызывал их по своей воле. Начиналось с какой-нибудь точки, черты, иногда неприметной, и потом мало-помалу вырастало в цельную картину, в какое-нибудь сильное и цельное впечатление. Я анализировал эти впечатления, придавал новые черты уже давно прожитому и, главное, поправлял его, поправлял беспрерывно, в этом состояла вся забава моя [Достоевский 22: 47] (курсив мой. – Р. М.).

Этот образ напоминает поставленные друг напротив друга зеркала, ибо художественные воспоминания, размышления, мечты и выдумки рассказчика 1876 года как раз касаются художественных воспоминаний, размышлений, мечтаний и выдумок его каторжного «я» несколькими годами ранее. «Достоевский» 1876 года заново придумывает в прошлом то «я», которое само выдумало свое настоящее и прошлое. Такое изобретение и переизобретение, или создание и пересоздание, себя – бесконечный, незавершенный и незавершаемый процесс. Это короткое произведение представляет собой своего рода снимок или стоп-кадр движения, в котором настоящее время накладывается на прошедшее, а получающееся в результате этой тройной экспозиции целое подвергается последующей гармонизирующей ретуши вымысла.

Далее рассказчик «Мужика Марея» вспоминает, как, лежа на нарах в остроге, вдруг вспомнил «мгновенье, казалось бы, мною совершенно забытое»: гуляя среди кустов возле оврага, мальчик зашел в березовую рощу, чтобы набрать грибов, и вдруг «среди глубокой тишины… ясно и отчетливо услышал крик: „Волк бежит!"» [Достоевский 22: 47,48]. Он в ужасе закричал и, выбежав из леса, наткнулся на мужика Марея, пахавшего на ближайшем поле; мальчик его знал, но раньше никогда с ним не разговаривал. Затем Марей принялся ласково, но неумело утешать испуганного ребенка, пока не увидел, насколько силен страх. Достоевский помнит в 1876 году (и помнил, будучи каторжником), как крестьянин ласково погладил его тогда своим «толстым, с черным ногтем, запачканным в земле пальцем» и улыбнулся «какою-то материнскою и длинною улыбкой». В этот момент мужик Марей с его любовью и сочувствием становится частью фантастического, сказочного мира испуганного ребенка: «Ну и ступай, а я те вослед посмотрю. Уж я тебя волку не дам! – прибавил он, все так же матерински мне улыбаясь, – ну, Христос с тобой, ну ступай…» [Там же: 48].

Достоевский-каторжник вспоминает затем, что впоследствии, в тех редких случаях, когда он в детстве встречался с Мареем, он никогда с ним не заговаривал. Но теперь, на каторге, двадцать лет спустя, пишет он, эта давняя встреча залегла «в душе моей неприметно, сама собой и без воли моей»: она

вдруг припомнилась тогда, когда было надо; припомнилась эта нежная, материнская улыбка бедного крепостного мужика, его кресты, его покачиванье головой: „Ишь ведь, испужался, малец!“ И особенно этот толстый его, запачканный в земле палец, которым он тихо и с робкою нежностью прикоснулся к вздрагивавшим губам моим. <…> и если б я был собственным его сыном, он не мог бы посмотреть на меня сияющим более светлою любовью взглядом… [Достоевский 22: 49].

Материнская улыбка крестьянина и «робкая, почти женственная нежность» утешали Достоевского в минуту воображаемой опасности в детстве; теперь, двадцать лет спустя, в момент настоящей опасности, в момент решительного духовного кризиса и отвращения к ближнему, воспоминания (или, как он выразился в начале очерка, впечатления, которым он «придавал новые черты» [Достоевский 22: 47] (курсив мой. – Р. М.) об улыбке крестьянина утешили его, может быть, даже сильнее, чем когда он был напуганным девятилетним ребенком. Воспоминание о нежной улыбке Марея и его чутких, утешительных словах указало Достоевскому сущность религиозного чувства.