Неоконченное путешествие Достоевского

Хотя притчи Достоевского имеют традиционные черты жанра, они зависят и от обдуманных повествовательных художественных приемов, от последовательности сюжетных ходов и неожиданных отождествлений, необходимых для общего эффекта. В заключение своего рассказа Мышкин снова вспоминает того атеиста, разговор с которым послужил завязкой. Точно так же сам писатель завершает рассказ «Мужик Марей» возвращением к встрече с поляком, с которой все началось. Тот, как и атеист в поезде, не может всецело отдаться чувству, если за ним не стоят разумные основания. При этом Достоевский не удерживается от красноречивого выпада, свидетельствующего о его националистическом презрении к полякам. Этот момент напоминает рассмотренные в первой главе замечания о неспособности «немца или венского жида» [Достоевский 21:71] оценить русскую жанровую живопись, – замечания, которые подрывали риторическую силу аргументов писателя в статье «По поводу выставки» (1873)[92]. В «Мужике Марее» Достоевский пренебрежительно заключает о поляке: «Несчастный! У него-то уж не могло быть воспоминаний ни об каких Мареях и никакого другого взгляда на этих людей, кроме “Je hais ces brigands!”» [Достоевский 22: 49–50]. Следовательно, вымышленная притча Мышкина по композиции и по теме предшествует полуавтобиографической и полувымышленной притче Достоевского о нравственном перевороте. Искусство влияет на действительность, хотя и то, и другое – гибрид факта и фантазии, впечатлений, «черт» и выдумок. При этом каждая притча кого-то исключает (атеиста, поляка), а кого-то включает (самого рассказчика, некоторых других персонажей и читателей) в свой мир. Таким образом, каждая из них – одновременно инклюзивная и эксклюзивная притча.

Третий эпизод, который я хочу рассмотреть, имеет поразительное сходство с обоими предыдущими: это сцена в начале «Братьев Карамазовых», когда старец Зосима выходит из своей кельи и разговаривает с пятью крестьянками. Здесь Достоевский, используя рассказчика-хроникера и Зосиму, выстраивает из событий притчу, предоставляя читателю возможность самому связать события. Здесь нет начального посыла вроде мышкинского «насчет веры» или сделанных мимоходом замечаний автора о скучных professions de foi. Создателем притчи при желании может стать сам читатель.

Из толпившихся примерно двадцати крестьянских женщин Зосима выбирает для разговора только пять. Первая крестьянка, которую подводят к Зосиме, это «кликуша». Либерально настроенный и склонный к социологическим выводам хроникер пускается в рассуждения о том, что первобытная христианская вера женщины производит «сотрясение, вызванное ожиданием непременного чуда исцеления и самою полною верой в то, что оно совершится. И оно совершалось хотя бы только на одну минуту» [Достоевский 14: 44]. Вторая женщина, с которой говорит Зосима, – «далекая». Этот отрывок, как известно, имеет мучительный автобиографический подтекст, ибо устами этой неграмотной крестьянки Достоевский изливает собственную скорбь о недавно умершем ребенке[93].

Оплакивая смерть маленького сына, женщина как бы оживляет его в наших глазах. Зосима сначала утешает ее общепринятой церковной мудростью. Этот момент чем-то напоминает то доброе, но небрежное утешение, которое Марей обращает поначалу к маленькому Достоевского. Зосима говорит матери, что ее младенец радуется, пребывая «у господа в сонме ангелов». Женщина глубоко верует; она сохранила веру после своей потери, но ответ ее не утешает. Божественная справедливость меркнет перед чудовищной земной несправедливостью и несчастьем. Тогда Зосима перестает апеллировать к обычным церковным догмам. Вместо этого он обращается к библейскому прошлому и, как Марей, – к глубинам своего сердца, чтобы дать ей совет: «А это, – проговорил старец, – это древняя „Рахиль плачет о детях своих и не может утешиться, потому что их нет", и таковой вам, матерям, предел на земле положен. И не утешайся, и не надо тебе утешаться, не утешайся и плачь…» [Там же: 46]. Он призывает ее помнить и не забывать.

Третий разговор происходит со старухой-крестьянкой, которая уже год не получала вестей от сына. Женщина испытывает искушение прибегнуть к суеверию: молиться за сына, как за мертвого, в надежде что это смутит душу сына и заставит его ей написать. Зосима стыдит старуху, прощает, а затем предсказывает, что сын либо напишет, либо скоро вернется домой. Во время четвертого разговора старец утешает женщину, которая признается ему, что убила своего мужа. Он уверяет ее, что Бог ее простит и что она должна заботиться только о покаянии непрестанном: «Коли каешься, так и любишь. А будешь любить, то ты уже божья… Любовью все покупается, все спасается. Уж коли я, такой же, как и ты, человек грешный, над тобой умилился и пожалел тебя, кольми паче бог» [Там же: 48]. Последняя встреча – разговор Зосимы со здоровой крестьянкой с девочкой на руках.