Неоконченное путешествие Достоевского

Исповеди и Руссо, и Блаженного Августина принято рассматривать как произведения, описывающие решительное перерождение убеждений героев[113]. Однако трудно выделить у Руссо какой-то момент подлинного духовного роста – те из них, на которые обычно указывают, выглядят в лучшем случае неубедительно. С другой стороны, Степан Трофимович, несмотря на (а может быть, и благодаря) нелепости, в которые он впадает, незадолго до своей смерти претерпевает подлинный опыт духовного перерождения в одном из самых трогательных эпизодов во всем творчестве Достоевского.

Степан Трофимович отправляется в путь, не зная, куда он идет. Хроникер, не оставляя своей привычной иронии, описывает уход старика с уважением и пониманием. Он пытается представить, что происходит в сознании Верховенского, когда тот отправляется в путь:

Нет, уж лучше просто большая дорога, так просто выйти на нее и пойти и ни о чем не думать, пока только можно не думать. Большая дорога – это есть нечто длинное-длинное, чему не видно конца, – точно жизнь человеческая, точно мечта человеческая. В большой дороге заключается идея; а в подорожной какая идея? В подорожной конец идеи… Vive la grande route[114], а там что бог даст [Достоевский 10:480–481].

(Описание большой дороги, тесно связанной с человеческой жизнью и мечтами, напоминает то задумчивое настроение, в котором рассказчик «Записок из Мертвого дома» смотрел на далекий противоположный берег реки [Достоевский 4: 178–179][115].)

У Достоевского начинают работать механизмы передачи опыта изменения убеждений. Степан Трофимович знакомится с «евангельской» Софьей Матвеевной, еще одной «продающей Христа», напоминающей одновременно и «христопродавца» в притче Мышкина о вере, и ту молодую женщину, у которой впервые улыбнулся новорожденный ребенок. Как мы видели в других произведениях Достоевского, воспоминания у него возникают «когда было надо» [Достоевский 22: 49]. Степан Трофимович вдруг вспоминает, что он давно хотел прочесть Евангелие: «У него мелькнуло в ту минуту, что он не читал Евангелия по крайней мере лет тридцать и только разве лет семь назад припомнил из него капельку лишь по Ренановой книге “Vie de J6sus”» [Достоевский 10: 486–487]. Ставрогин, движимый убийственным тщеславием, хотел распространить в народе свою печатную исповедь. Степан Трофимович, напротив, словно бы готов отложить в сторону свою историю и попытаться погрузиться в живой поток чего-то гораздо большего, того мира, где все за всех отвечают. «Видите, я… Jaime le peuple[116]», – говорит он книгоноше, – «…и я буду с охотой продавать ваши красивые книжки. Да, я чувствую, что это, пожалуй, идея, quelque chose de tres nouveau dans ce genre[117]» [Достоевский 10: 490–491]. Эта сцена исполнена разных чувств: смеси искренности и наивности Степана Трофимовича, восхищения и насмешки со стороны хроникера и легкой авторской самоиронии. Достоевский, возможно, пародирует здесь собственное пристрастие к изображению «нового» в своих произведениях.

Полет фантазии Степана Трофимовича ширится. Он начинает мечтать о проповеди живого Евангелия «по Степану»:

Народ религиозен, cest admis[118], но он еще не знает Евангелия.

Я ему изложу его… В изложении устном можно исправить ошибки этой замечательной книги, к которой я, разумеется, готов отнестись с чрезвычайным уважением. Я буду полезен и на большой дороге. Я всегда был полезен, я всегда говорил им это et a cette chere ingrate…[119] О, простим, простим, прежде всего простим всем и всегда… Будем надеяться, что и нам простят. Да, потому что все и каждый один пред другим виноваты. Все виноваты!..

– Вот это, кажется, вы очень хорошо изволили сказать-с.

– Да, да… Я чувствую, что я очень хорошо говорю. Я буду говорить им очень хорошо… [Достоевский 10: 491].

Даже когда Достоевский изображает нелепость и тщеславие своего персонажа, он позволяет Степану Трофимовичу проявить настоящую страстную искренность, которая разоблачает его, но в конечном счете не перечеркивает его усилия.