Неоконченное путешествие Достоевского

Руссо всегда считал себя «изгнанником». Рассказчик-летописец указывает на сходные заблуждения Степана Трофимовича: «Какова же после этого сила собственного воображения! Он искренно сам верил всю свою жизнь, что в некоторых сферах его постоянно опасаются, что шаги его беспрерывно известны и сочтены…» [Достоевский 10: 8]. Верховенский, как и Руссо в образе героя «Исповеди», гордится тем, что всю жизнь стоял «„воплощенной укоризной“ пред отчизной» [Там же: 11]. И все же Достоевский подтачивал образ своего героя, заставляя хроникера неоднократно указывать, что «вихря сошедшихся обстоятельств» [Там же: 8], ворвавшегося в жизнь Степана Трофимовича, бдительного и наблюдательного изгнанника, – на самом деле никогда не было. Читателю «Исповеди» приходится самому отличать факты от вымысла в автобиографии писателя. Достоевский, взяв Руссо за образец при создании образа Верховенского-старшего, в то же время последовательно делал своего героя смешнее его реального прототипа, – точно так же, как Ставрогина он делал темнее и демоничнее.

На протяжении большей части жизни Руссо зависел от эмоциональной и финансовой поддержки со стороны женщин. Он удачно называл мадам де Варане, самую большую любовь своей жизни, «маман». Когда мы впервые встречаемся со Степаном Трофимовичем, у него за спиной уже два брака, а последние двадцать лет он живет под крылом Варвары Петровны Ставрогиной, завися от нее эмоционально и материально. В девятой книге «Исповеди» Руссо описывает свои отношения с г-жой д’Эпине. В течение двух лет он жил в домике («Эрмитаже») в ее поместье в Монморанси, где поначалу «находил восхитительным… жить гостем у своего друга» [Руссо 1961: 351]. У Степана была также «самая тонкая и самая деликатнейшая связь» [Достоевский 10: 11] с его «другом» – Варварой Петровной. Обе женщины, некрасивые и немолодые, имеют свои претензии: каждая поначалу чрезвычайно гордится тем, что является опекуншей и защитницей значительного литературного и политического деятеля. Оба мужчины озабочены вопросами образования: Руссо, автор «Эмиля», разрабатывал «систему воспитания» для сына г-жи де Шенонсо. Верховенский-старший был, как мы знаем, воспитателем Ставрогина, а также Лизы Тушиной и Даши Шатовой. И Руссо, и герой Достоевского вступают в своего рода бесполый роман со своей покровительницей или патронессой, а в качестве соперника выступает некий более знаменитый «немец» – Гримм для Руссо и Кармазинов для Верховенского.

Между тем и Жан-Жак, и Степан Трофимович, несмотря на озабоченность вопросами воспитания, крайнюю сентиментальность и провозглашаемую обоими чувствительность, отдают своих детей на попечение других, таким образом предавая те самые узы, значение которых утверждают. Руссо отдал всех своих пятерых детей в младенчестве в воспитательный дом. После смерти первой жены «убитый горем» Степан отправил пятилетнего сына Петра, «плод первой, радостной и еще не омраченной любви» [Достоевский 10: 11], из Парижа в Россию на воспитание к дальним родственницам.

И тот, и другой с поразительным лицемерием заявляют о своей постоянной заботе и любви к этим изгнанным детям. Руссо сначала признает, что, возможно, ошибся в своем поступке. Он воображает себя человеком, обладающим всеми качествами идеального отца: «…эта сердечная теплота, эта живая впечатлительность… <…> эта врожденная благожелательность к ближним, эта пламенная любовь ко всему великому, истинному, прекрасному, справедливому, это отвращение ко всякому злу» [Руссо 1961: 310]. Все это звучит комично и напыщенно, но Руссо пишет о себе совершенно серьезно. Так он описывает боль, которую испытал, отсылая детей, но в конечном итоге отстаивает свое решение: «Взвесив все, я выбрал для своих детей самое лучшее…» [Там же: 311]. Точно так же якобы убитый горем Степан Трофимович уже за три года до смерти жены расстался с ней и с ребенком. Достоевский прибегает к юмористическому приему, высмеивая эту ситуацию, когда Верховенский-старший описывает хроникеру свой разговор с подросшим Петром, чье имение отец уже успел растратить: «Я его не кормил и не поил, я отослал его из Берлина в – скую губернию, грудного ребенка, по почте, ну и так далее, я согласен… <…> Но, несчастный, кричу ему, ведь болел же я за тебя сердцем всю мою жизнь, хотя и по почте!» [Достоевский 10: 171]. И у Жан-Жака, и у Степана Трофимовича за теориями воспитания и заявлениями о любви к своим детям скрывается ужасный факт: они покинули собственных детей. Эти отцы, каждый из которых считает себя воспитателем молодежи, предали не только детей, но и родительские узы. Однако оба занимаются самообманом и считают себя любящими отцами и достойными учителями.