Неоконченное путешествие Достоевского

я в тот же вечер возьму мою суму, нищенскую суму мою, оставлю все мои пожитки… <…> Я всегда думал, что между нами остается нечто высшее еды… <…> Итак, в путь, чтобы поправить дело! В поздний путь, на дворе поздняя осень, туман лежит над полями, мерзлый, старческий иней покрывает будущую дорогу мою… [Достоевский 10: 266][111]

Сразу после ухода оба серьезно заболевают. Руссо в конце концов выздоравливает; Степан Трофимович – нет. Длительные скитания Руссо во многом вдохновлялись его непоколебимой, навязчивой, во многом надуманной боязнью заговоров, которые все вокруг якобы плели против него. Он рассказывает, как получал анонимные письма, и пишет, что у него «врожденная боязнь потемок; я страшусь мрака и ненавижу его; тайна всегда тревожит меня. <…>…если б я увидел ночью фигуру в белой простыне, меня охватил бы страх» [Руссо 1961: 492]. Точно так же, отправляясь в бегство, Верховенский встречает Лизу и говорит ей: «Бегу из бреду, горячечного сна…» [Достоевский 10: 412].

В этом моменте цельность Достоевского как художника превосходит его идейную нетерпимость. На протяжении всего романа Степан Трофимович неоднократно разыгрывал и воплощал отдельные черты образа ненавистного Достоевскому Руссо, чьи идеи, исповеди и перемены убеждений были в представлении русского писателя фальшивыми, ложными, приносящими вред другим людям. Идеи Руссо в восприятии Достоевского превратились во вреднейшие вирусы. Они уже отчасти вызвали распространение в воздухе заразных идей, о которых писал автор «Преступления и наказания». В мире «Бесов» они представляют собой уже настоящую эпидемию, напоминающую приснившуюся Раскольникову в эпилоге моровую язву. Когда читатели сравнивают Степана Трофимовича с Руссо, вскоре им становится очевидно, что он столь же склонен к самообману, как и ответствен за распространение привлекательных идей, часто имеющих жестокие и ужасные последствия. Тем не менее этот персонаж, изображенный Достоевским с неумолимой, хотя и ласковой иронией, переживает подлинное перерождение своих взглядов.

Полемика Достоевского с Руссо в «Бесах» развивается по трем направлениям. Литературная, печатная исповедь, прославленная Руссо, находит свой уродливый аналог в отпечатанных листках Ставрогина. Политические идеи Руссо отражаются как совершенно «заразные» в политических рассуждениях Шигалева. Волфсон доказывает, что Шигалев включил Руссо

в свой пантеон протореволюционных мыслителей, хотя и в условном контексте. <…> Как показывает Достоевский через Ставрогина, теория Шигалева, в сущности, является проекцией руссоистского представления об отношениях между собой и другими на социальную и политическую сферу. Вырождение шигалевской системы в диктатуру происходит параллельно возникновению эмоциональной тирании из стремления к культивации неуловимой «уникальности» [Wolfson 2001: 110–111].

В мире романа именно Степан Трофимович является носителем вируса руссоистских идей. И все же, в конце концов, Достоевский позволяет своему герою хотя бы отчасти выздороветь: писатель наделяет Верховенского чем-то вроде идеологического иммунитета к болезни, которой он заразил многих других.

Таким образом, именно в тот момент, когда достигается наибольшее биографическое сходство между двумя сентиментальными стариками, объявляющими наконец о своей независимости от опекающих их женщин, Степан Трофимович начинает морально и духовно превосходить Руссо. Причиной ухода Жан-Жака из «Эрмитажа» послужило главным образом его уязвленное самолюбие. Хотя самолюбию Верховенского был нанесен столь же болезненный удар, его комическое, но страстное и мужественное прощание с Варварой Петровной содержит в себе значительное предсказание: «Вы всегда презирали меня; но я кончу как рыцарь, верный моей даме, ибо ваше мнение было мне всегда дороже всего. С этой минуты не принимаю ничего, а чту бескорыстно» [Достоевский 10: 266]. Эти слова Степана Трофимовича в дальнейшем подтверждаются[112].