Неоконченное путешествие Достоевского

Кроме того, оба полагают необходимым вести лихорадочную переписку со своими покровительницами. Постоянный обмен письмами между Руссо и г-жой д’Эпине, примеры которого приведены в начале этой главы, очень похож на переписку между Степаном Трофимовичем и Варварой Петровной. Хроникер отмечает: «Правда, он писать любил без памяти, писал к ней, даже живя в одном с нею доме, а в истерических случаях и по два письма в день» [Достоевский 10: 13]. Все корреспонденты, разумеется, бережно хранили переписку.

Более того, каждая из женщин относится к своему немолодому подопечному как к ребенку или как к собственному созданию: «…но он одного только в ней не приметил до самого конца, того, что стал наконец для нее ее сыном, ее созданием, даже, можно сказать, ее изобретением…» [Там же: 16]. И действительно, «она сама сочинила ему даже костюм, в котором он и проходил всю свою жизнь» [Там же: 19]. Мадам д’Эпине проявляла такой же материнский творческий интерес к самым личным аспектам существования Жан-Жака. Руссо описывает, как одним морозным утром он открыл сверток от г-жи д’Эпине и

нашел в нем короткую нижнюю юбку из английской фланели; г-жа д’Эпине писала, что носила ее сама и хочет, чтобы я сделал себе из нее жилет. <…> Эта забота, более чем дружеская, показалась мне такой нежной, словно г-жа д’Эпине сняла с себя одежду, чтобы одеть меня, и я в волнении раз двадцать, плача, поцеловал записку и юбку [Руссо 1961:381].

В 1762 году, когда Руссо заявил в «Исповеди», что «отказался от литературы», дабы предаться более простой и чистой жизни, он выразил свое изменившееся отношение и независимость, в частности, в одежде: «…я стал носить армянский костюм. Мысль об этом не была новой: она возникала у меня не раз и снова пришла мне в голову в Монморанси» [Там же: 520]. Смена костюма, отмечает Жан-Жак, способствовала лечению его болезни мочевого пузыря. Точно так же ближе к концу романа Степан Трофимович подтверждает свою вновь обретенную независимость сменой костюма. Он выходит в наряде, который, как и Руссо, давно уже мысленно придумывал:

…шинель в рукава, а подпоясан широким кожаным лакированным поясом с пряжкой… <…> высокие сапоги с блестящими гусарскими голенищами… <…> Шляпа с широкими полями… <…> палка в правой руке, а в левой… саквояж… в той же правой руке распущенный зонтик [Достоевский 10: 411].

Оба наряда готовы к литературной и культурной деконструкции.

Каждый из героев во время сильных эмоциональных потрясений страдает от болезни, которая действует как унизительный телесный противовес их возвышенным умственным установкам и идеям[110]. Если Руссо мучает пресловутая болезнь мочевого пузыря, то Степан Трофимович страдает от приступов «холерины». Но эмоциональное расстройство в отличие от этих неприятных физических недугов в конечном итоге заставляет обоих внезапно отказаться от роли зависимого мужчины: оскорбленное достоинство и кажущееся предательство великой дружбы побуждают их пуститься в заранее обдуманное бегство. Спустя многие годы Руссо изо всех сил старался описать то негодование, которое испытал по отношению к г-же д’Эпине, когда отношения между ними полностью разладились. По-прежнему возмущенный ее последним письмом, которое начиналось так: «В течение нескольких лет я всячески выказывала вам дружбу и участие; теперь мне остается только пожалеть вас», он пишет: «Надо было немедленно уехать, какова бы ни была погода, в каком бы я ни был состоянии, если б даже мне пришлось провести ночь в лесу и на снегу, покрывавшем тогда землю… <…> Я оказался в самом ужасном затруднении, какое когда-либо испытывал» [Руссо 1961: 424]. Точно так же Степан Трофимович, и тоже перед лицом надвигающейся зимы, не может вынести жалости и пренебрежения Варвары Петровны. Он планирует отъезд столь же неизбежный и драматичный, как и в случае Руссо, и говорит ей, что, как только праздник кончится,