Неоконченное путешествие Достоевского

Конечно, во «Сне…» есть много примет, позволяющих отнести его к утопической традиции. Франк и Фрици Мануэль в своем монументальном исследовании «Утопическая мысль в западном мире» отмечают, что главные составляющие европейских утопий – это «кораблекрушение или случайная высадка на берег тех, кто построит идеальное государство, их возвращение в Европу и отчет о своих наблюдениях» [Manuel, Manuel 1979:2]. «Сон смешного человека» предлагает воображаемый вариант или переработку этих компонентов. Более того, Мануэли отмечают, что еще в 1595 году сэр Филип Сидни в книге «Защита поэзии» определил утопию как форму риторики и путь к знанию, который, подобно поэзии, «более убедителен, чем история или философия для тех, кто ведет людей к добродетели» [Ibid: 2][138]. Мог ли Сидни прочесть «Сон…» Достоевского? Вопрос кажется нелепым, но «смешной человек» в своем риторическом порыве со всеми поэтическими особенностями явно стремится привести свою аудиторию к знанию и добродетели.

Более того, Мануэли утверждают, что в утопиях всегда присутствует противоречие между утопической и антиутопической позициями, так что на самом деле никогда не было необходимости давать только одно жанровое определение: «Истории утопии и антиутопии – это пейзаж в технике кьяроскуро. <…> Утопия – гибридное растение, порожденное скрещиванием веры в рай, свойственной иудейско-христианской традиции, с эллинским мифом об идеальном земном городе» [Ibid: 15]. Таким образом, «Сон» вполне можно вписать в утопическую традицию, даже не прибегая к помощи Фрейда или «диалогики мета-». Но прежде чем мы попытаемся очертить вокруг рассказа Достоевского характерные для утопии границы, я хотела бы показать, что наиболее важные черты «Сна смешного человека» лежат совсем в другой области.

Сады и парадизы

Два рая слиты воедино,Когда в раю живешь один.Эндрю Марвелл[139]

В лесах Аркадских – тишина…У Б. Йейтс[140]

Душа была схвачена ощущеньем божественной разноцветности, воли и вышины: я знал, что я в раю. Но в моей земной душе острым пламенем стояла единая земная мысль.

Рассказчик в «Слове» Набокова

Настоящий рай – потерянный рай.

Марсель Пруст

Первоначальное описание посещения «смешным человеком» островитян написано по лекалам утопии. Более сложным оказывается изменение его отношения к ним в дальнейшем. Здесь вступают в противоречие христианские понятия грехопадения и искупления (или ложного искупления). Утопию как место действия и анализа сменяет Эдемский сад, или земной рай[141]. На мой взгляд, важным аспектом сна «смешного человека» является его постоянно меняющееся, незавершенное отношение к тому, что он видит и чувствует. Его состояние – сложность человека после грехопадения – внедряется в ином мире в более простое общество, живущее так, словно греха не было. Более того, хотя герою нравится невинность этих людей, они в равной, если не в большей степени готовы внутренне меняться, подражая ему. Таким образом, не только он реагирует на них, но и они строят себя по его образцу. «Смешной человек» быстро оставляет роль простого наблюдателя далекого и неопасного утопического общества и начинает морально страдать, осознавая, что этот уединенный райский сад очень легко уничтожить. Как и его предшественник – Подпольный человек, – герой рассказа сталкивается с моральной проблемой, сводящейся к формуле «дважды два – пять»: он видит царящее райское довольство и предугадывает страдания, которые ждут человека после грехопадения, когда тому придется выбирать между добром и злом, – и все же выбирает грехопадение. Так же поступают и обитатели этого рая.

Отделив рай от утопии, мы, возможно, сумеем лучше понять положение героя рассказа и его выбор. Сколь бы красивой и гармоничной ни была утопия, для нас она располагается в будущем. Утопия создается пережившими грехопадение людьми, решившими следовать тому, что они считают путем добродетели. (В произведениях Достоевского утопия нередко деградирует до «хрустальных дворцов», «курятников» и «муравейников». Едва ли можно найти утверждаемое автором чисто утопическое явление, кроме, пожалуй, одного момента в статье «Золотой век в кармане» (1876) из «Дневника писателя» и импликаций некоторых наставлений старца Зосимы.) Рай как безвозвратно потерянный мир, образ которого создавали такие разные авторы, как Джон Мильтон, Иван Гончаров и сам Достоевский, можно вообразить и полюбить, но вновь обрести его человек может только во снах или произведениях искусства.