Неоконченное путешествие Достоевского

Уистен Хью Оден писал о важном различии между утопией и раем. Я процитирую этот пространный фрагмент, потому что эти слова дают нам твердые определения, на основании которых можно интерпретировать неуловимый и ускользающий рассказ Достоевского:

Наши мечтания о Счастливом Месте, где неведомы страдания и зло, бывают двух видов – Эдем и Новый Иерусалим. Хотя один и тот же человек может представить себе и то, и другое, маловероятно, что его интерес к ним окажется одинаковым, и я подозреваю, что между аркадцем, чья любимая мечта – Эдем, и утопистом, чья любимая мечта – Новый Иерусалим, пролегает пропасть в характерах, столь же непреодолимая, как между Животворящими и Пожирателями у Блейка.

Эдем и Новый Иерусалим по-разному соотносятся с действительным падшим миром на временной шкале. Эдем – прошлое, когда еще не возникли противоречия мира настоящего; Новый Иерусалим – будущее, где они наконец разрешились [Auden 1962: 409].

Можно ли понимать дилемму «смешного человека» так, что он оказался в роли мечтателя-«аркадца», проповедующего невозможное возвращение в прошлое? Его Эдем исчез безвозвратно, в большей степени, чем любой другой, – ибо герой сам попал туда и разрушил его. Перед нами, если угодно, повторное падение.

Обитатели Эдема могут делать все, что им заблагорассудится; девиз над его воротами – «Делай, что хочешь, вот наш закон». Новый Иерусалим – это место, где жители любят делать то, что должны делать, и его девиз: «В Его воле наш мир». <…> Чтобы быть обитателем Эдема, абсолютно необходимо быть счастливым и привлекательным; чтобы стать жителем Нового Иерусалима, столь же необходимо быть счастливым и добрым. В Эдем нельзя попасть; его жители рождаются там. <…> Психологическая разница между мечтателем-аркадцем и мечтателем-утопистом заключается в том, что смотрящий в прошлое аркадец знает: его изгнание из Эдема есть неотменяемое событие, а его мечта, следовательно, является мечтой-желанием, которая не может стать реальностью. <…> Устремленный в будущее утопист… считает, что его Новый Иерусалим – это мечта, которая должна быть реализована [Ibid: 409].

В этом замечательном эссе Оден писал о «Посмертных записках Пиквикского клуба» (1837) Диккенса, но его размышления подсказывают сходный способ интерпретации поступков «смешного человека». Герой Достоевского кратко разыгрывает роли не только совершающего грехопадение человека, но и змея в саду, а также стремящегося уподобиться Богу Сатаны. Все это происходит одновременно с его воспоминанием о падении и с осознанием смертоносного воздействия его падения на других людей. Перед нами та же полифония отдаленных друг от друга во времени событий, с которой мы сталкивались в «Мужике Марее», хотя там рассказчиков из прошлого и настоящего разделяли не века, а десятилетия. Настоящее, прошлое и будущее возникают, развертываются и сближаются. Результатом становится жанровый и тематический оксюморон – Эдемская утопия[142].