Неожиданная правда о животных. Муравей-тунеядец, влюбленный бегемот, феминистка гиена и другие дикие истории из дикой природы

Жизнь бобров обросла выдумками и стала своего рода моральным руководством. Но как раз в это время мораль перекроили довольно изощренным образом для нужд новоиспеченной нации, ценившей шкуры этого животного. Бобровый мех, использовавшийся для моднейших в тогдашней Европе широкополых шляп, стал ценным товаром. Каждый год экспортировались сотни тысяч шкурок; в 1763 году Компания Гудзонова залива продала партию из 54 760 штук. Бобровая шкура стала даже официальной платежной единицей Нового Света – ее можно было обменять на монету Made Beaver («ценой в бобра»), и на это можно было купить на местном рынке пару обуви, чайник или восемь ножей. Бобровая лихорадка способствовала освоению Дикого Запада Америки. Бобр был, в сущности, альтер эго идеала колонистов, а его жизнь – аллегорией праведного жития. Пристрастие грызуна к тяжким трудам, его независимость и в то же время готовность к сотрудничеству для выполнения общественных работ прямо перекликались с пуританской этикой. Взяв за моральный образец объединенную бригаду бобров, вы можете достичь многого. Но горе тем, кто покинул цивилизованное общество и в одиночку пошел по новому пути, чтобы быстро зашибить баксы (другая денежная единица, основанная на шкурах животных [121]).

В Старом Свете натуралисты кинулись истолковывать истории про американских бобров. При почти полном истреблении их европейских родственников исследователям негде было воочию лицезреть чудеса бобровой архитектуры и общественного устройства. Впрочем, их и прежде вроде бы никто не видел. Философы древности говорили только о семенниках этого зверя, и поэтому все решили, что такие невероятные достижения должны быть присущи только Новому Свету. Французский натуралист Жорж-Луи Леклерк, граф де Бюффон, не чуждый безумным идеям, принял это за доказательство кое-чего более глубокого. Бюффон отвел бобру роль центральной фигуры в одной из своих наиболее экстравагантных теорий, предполагающих, что, если дать животным процветать вдали от тлетворного влияния человека, они смогут достигнуть колоссального величия.

«По мере того как человек восстает над природным состоянием, другие животные опускаются, обращенные в рабство или воспринимаемые как мятежники, их общества исчезают, рассеянные силой, их умения становятся ненужными, их ремесла забываются», – так начинал Бюффон эпическую главу о бобрах в своей энциклопедии XVIII века[122]. В Европе, где люди использовали бобров для удовлетворения своих нужд, «их гений, измученный от страха, больше не проявлялся»[123], – провозглашал граф. Неудивительно, что «они ведут скромную и уединенную жизнь». Но Бюффон считал, что на диких просторах Нового Света, где человек был чужаком, бобровое общество представляло, «возможно, единственный сохранившийся памятник древнего разума животных»[124].

Свою глубоко продуманную теорию граф основывал не только на рассказах путешественников, но и на собственных впечатлениях от бобра, которого он получил из Канады в 1758 году. Этот бобр жил под его пристальным наблюдением в Королевском саду в Париже в течение нескольких лет. После первого года знакомства французский аристократ был разочарован своим питомцем. Бобр был склонен к «меланхолии» и «слабым усилиям». Хотя он проводил много времени, грызя «дверь своей тюрьмы»[125] (и кто бы его за это осудил!), он не выказывал ни малейшего намерения приступить к строительству. Граф был огорчен – он-то ожидал, что бобры Нового Света способны воздвигать сложные дома по крайней мере на тридцать жильцов, многоэтажные, с окнами и даже с «балконами для воздушных ванн и купания»[126]. А все, что делал его бобр, – бесцельно слонялся да иногда вырывался на волю, чтобы поплавать в подземельях сада.

Вдобавок графа не отпускала мысль о полуводной природе бобра, который, как он полагал, имел обыкновение постоянно держать «хвост и задние части тела» в воде. Это вдохновило Бюффона еще на одну забавную теорию о том, что бобры «сменили природу своей плоти» на «рыбью»[127] – с прилагающимися к таковой вкусом, запахом и чешуйчатостью. Именно эта мешанина частей тела побудила графа понизить сие существо до своего рода «звена между четвероногими и рыбами»[128]. Столь непритязательный неуклюжий лесоруб должен был бы считаться почти анатомической аномалией, если бы не рассказы об удивительных возможностях бобрового сообщества, которое, по мнению Бюффона, оставалось не оскверненным человеком и давало надежду на утопию, о какой мы могли бы только мечтать:

В этом обществе, каким бы многочисленным оно ни было, сохраняется всеобщий мир. Их союз скрепляется общим трудом и вечно поддерживается взаимной пользой и изобилием продовольствия, которое они собирают и потребляют сообща. Умеренные аппетиты, простой вкус, отвращение к крови и бойне избавляют их от мысли о насилии и войне. Они наслаждаются всеми возможными благами, в то время как человек может лишь томиться их желанием[129].