Неожиданная правда о животных. Муравей-тунеядец, влюбленный бегемот, феминистка гиена и другие дикие истории из дикой природы

Одри Питти (справа) в лаборатории планирования семьи при больнице Уотфорда, где в 1950-е годы она занималась скользким делом – заставляла лягушек сообщать ей, беременны женщины или нет

«Тест Хогбена», как его стали называть, быстро заменил менее надежный «кроличий тест», при котором крольчихе делали инъекцию мочи, а затем вскрывали через несколько часов, чтобы проверить, есть ли в ее яичниках яйцеклетки. Эта старая технология, объяснила мне Одри, была очень непрактичной. «Представьте, сколько надо держать кроликов, чтобы делать по сорок тестов в день!» У жаб было заметное преимущество – их можно было использовать много раз.

Еще одно достоинство жабьего теста заключалось в том, что жабы маленькие и их можно держать в аквариумах в ожидании встречи с гормональным образцом неуверенной женщины. После выдачи очередного предсказания жаба [325] получала короткий отпуск от гормонов, как сказала Одри, «около трех недель». В это время «они свободно плавали, и их кормили рубленой печенкой». Затем их снова использовали для предсказаний.

Африканская шпорцевая лягушка в одиночку произвела революцию в тестах на беременность, сняв клеймо позора с процесса, который раньше был связан со смертью животных, и сделав эту услугу гораздо более практичной, чем когда-либо. Но на этом их научная значимость не заканчивается. Сотни тысяч лягушек завозились из Африки в тестовые лаборатории Европы и Америки, где они привлекли внимание других ученых, занятых в недавно появившейся области биологии развития. Эти интеллектуальные последователи Спалланцани пытались картировать рост эмбриона, для чего им требовалось множество икринок. Амфибии, которых они использовали, размножались сезонно, что сильно ограничивало работу эмбриологов. И вот появилась лягушка, которая могла откладывать икру десятками тысяч штук по команде, после инъекции хорионического гонадотропина (что напоминает очень современную версию спонтанного рождения). В качестве дополнительного бонуса – икринки Xenopus необычайно крупные, в десять раз крупнее человеческой яйцеклетки, что делает их идеальными кандидатами для микрохирургии и генетических манипуляций. К тому же головастики прозрачные, и биологам удобно наблюдать их превращение во взрослых особей. И в довершение всего, взрослые лягушки почти не болеют и могут жить в неволе до двадцати лет. Это брак, заключенный на научных небесах.

Xenopus, наряду с мышью и дрозофилой, является одним из наиболее интенсивно изучаемых модельных организмов на планете, колонии живых шпорцевых лягушек имеются в лабораториях сорока восьми стран на пяти континентах. К 1980 году Xenopus стала самой широко распространенной амфибией в мире. Ее распотрошили, рассмотрели и документировали снаружи и изнутри. Она стала первым клонированным позвоночным и даже побывала в космосе.

Но одной важной детали ученые в то время не знали – и, к сожалению, не обнаружили, пока не стало слишком поздно. Оказалось, что заселившая весь мир лягушка путешествовала не одна.

В конце 1980-х годов герпетологи заметили нечто странное. Популяции амфибий в Австралии и Центральной Америке исчезали – часто неожиданно – из чистых мест обитаний, не оставляя мертвых тел. Они словно бы просто растворялись в воздухе.

Амфибии обитают на планете 65 миллионов лет [326], они пережили динозавров, ледниковые периоды и сильные изменения климата. Что было способно их убить в таких количествах?

После нескольких лет напряженных гаданий виновник наконец был найден – примитивный водный грибок Batrachochytrium dendrobatidis, он же Bd или возбудитель хитридиомикоза амфибий. Грибки хитридиомицеты поражают кожу лягушек – особо чувствительный орган, которым они дышат. Грибок ограничивает доступ в кожу кислорода и необходимых электролитов. Кончается все остановкой сердца.

Следующие тридцать лет ученые с ужасом наблюдали, как хитридиомицет шагает по всем континентам Земли – кроме Антарктиды, где нет амфибий. Его распространение привело к катастрофическому сокращению или полному вымиранию по крайней мере двухсот видов. Даже в богатые на вымирания времена этот амфибийный апокалипсис описывали как «худшее инфекционное заболевание, когда-либо отмеченное среди позвоночных»[327].

Откуда взялся этот лягушачий грибок-убийца и как он мог разойтись так широко и так быстро? Несколько лет назал я ездила в Чили, страну, особо пораженную хитридиомикозом, чтобы встретиться с доктором Клаудио Сото-Азатом, энергичным ученым, решившим найти ответ на этот серьезный вопрос и спасти земноводных своей страны. Клаудио – один из тех людей, которые преисполнены оптимизма, что очень важно, когда имеешь дело с таким удручающим явлением, как массовое вымирание любимого животного.